Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

не менее Карповы не солгали. Они действительно полагали, что именно в это село уехали казаки. То же подтвердили и сельчане: они рассказали ему, что Ермолины жили в их деревне на съемной хате, но спустя год уехали, не поведав о том, куда направляются. Судя по всему, боясь преследования ОГПУ, они старались замести следы и скрыться подальше от глаз тех, кто знал их. Это было и досадно, и смешно Новикову, потому что он знал точно, что никто не преследовал казаков, покинувших Кизляк. К счастью, кто-то из местных жителей видел Ермолиных в Степановке, но уже под другой фамилией. Туда-то и отправился Павел. Стало быть, туда же нужно было ехать и Семену.

Но конь устал после изнурительной дороги, и Семен вынужден был просить колхозников напоить коня, а сам пока решил осмотреться, поговорил с жителями. Оказалось, что они, как и колхозники Степановки, пока работали без техники: очередь на оснащение МТС была большой, невозможно было так быстро поставить технику во все районы Советского Союза. Сама МТС уже была создана, как раз в 1934 году, и в нее даже поставили тракторы и другие машины, но их пока было не так много, и МТС обслуживала пока три самые крупные деревни – ни Слюдянка, ни Степановка в их число не входили. Оттого труд местных крестьян был тяжелым, но – что поразило Семена – они не роптали, ждали, что через год-другой трактора придут к ним. И уж это было наверное, теперь в том ни у кого не было сомнений: так быстро преображалась действительность деревни.

– Сельский клуб у вас работает? – спросил он у седобородого старика, бывшего когда-то здесь пастухом. Он сидел на доске, перекинутой с одного широкого пня на другой, опершись подбородком на деревянную палку-посох, отдыхая от зноя. Несмотря на длинную бороду и плохо стриженные седые волосы, окаймлявшие лицо как шапка, черты его были открыты и не утратили мужественности и какой-то даже молодости, свежести. Поразительно бодр был и ум, и память его.

– А то как же, не без этого.

– Ходит молодежь?

– Ходит, а то же.

– Что там делают?

– Да там на гармони играют… музыку, танцы… спектакли даже ставят.

– Сами?

– Конечно.

– А что, в школу-то детей родители отпустили?

– А то. Как построили четырехлетку, так все дети ходят. Но их отпускают не в начале сентября, а попозже, когда уже весь урожай с полей снимут. Родителям надо работать, на кого младших оставлять? Ежели кому есть с кем оставить, у кого бабки есть, те могут себе позволить и в сентябре детей отпустить.

– Ясно, – сказал Семен. – А что же… в семилетнюю отправляете?

Семилетняя школа была в районном центре, в нескольких километрах от Слюдянки, и те, кто закончил четыре класса, имел право продолжить обучение в семилетней – если готов был выдержать ежедневный пеший путь туда и обратно.

– Отправляем. А то как же. Но мало кто ходит туда. Это же надо выдюжить – пешком. Это хорошо вот сейчас, летом, погода хорошая, тепло. А зимой каково? Метель не метель, снега насыплет в полях по самую шею, и ползи, сам не знаю как. А еще хуже не зима, а весенний паводок, когда водой заливает все пути и дороги. Да и обувь не у всех детей есть подходящая. Здесь школа в улице, так и добежать можно в шерстяных носках, не далеко. Многие так делают. Потом сушат в школе, а запасную пару носков надевают. А поди ж ты несколько километров перебеги в носках.

Слушая это, Семен не переставал поражаться бедности края. Здесь и спали люди на соломе, не имели постельного белья. Кизляк был поселком совсем другого уклада. И одновременно пробуждалось в нем изумление: как это получалось, что еще час назад все мысли его были сосредоточены на Агафье, на скором воссоединении с ней, а сейчас вдруг всеобъемлющие думы эти были вытеснены другими, более будничными, житейскими, лишенными романтизма. Однако позвольте, тут же говорил он себе, разве не было романтизма в том, чтобы думать о своем крае, о своем многострадальном народе, лелеять мечты о том, что настанет день, когда вслед за голодом исчезнут и бедность, и нищета?

Русь двигалась к этому, двигалась быстро, опережающими темпами, но все дело было в том, что сама Русь была настолько необъятна – вместе со всеми своими дружескими республиками, – что не могла добиться совершенной механизации деревни за два года. Но она этого добьется, все это знали, все понимали, и уж многие, кто сомневался еще в 1930 году, теперь либо совсем молчали, либо поддерживали советскую власть и технический прогресс. В этом году Советский Союз вышел на такой уровень производства сельскохозяйственной техники, что свел импорт к нулю. Теперь страна будет поднимать колхозы своими силами.

Да, в Новикове умещался и Семен деятельный, и Семен-романтик, поэтому он мог думать теперь о машинно-тракторных станциях, мог разговаривать с жителями и расспрашивать об их жизни. А главное, он знал: Семен деятельный в нем преобладал. Человек нового времени и эпохи не мог быть другим, он не мог не впитать в себя тот непостижимый дух силы, единения и сплоченности, что руководил страной и двигал людей на свершения в эти тяжелые, но столь захватывающие годы.

Стремительная новь, справедливая почти ко всем, но к кому-то подчас и, напротив, совсем несправедливая, несправедливо жестокая или несправедливо мягкая, сметала все на своем пути и несла советский народ, по его воле или против нее, в направлении, которое он заслужил исторически, заслужил потом, кровью и бесчисленными лишениями, когда во всеобщем хаосе и разрозненности он все-таки поддержал революцию и выстоял под гнетом алчных интервентов и белых банд, – несла его в направлении всеобщего равенства…

Спустя час Семен выехал из Слюдянки по направлению к Степановке.

Небо медленно затягивалось кучевыми облаками, отсекавшими половину лазурной глади и словно съедавшими горячее солнце, лучи которого теперь лишь изредка прожигали белый пух серебристых туч, и когда они вот так прожигали их, казалось, то было ликование самой природы, ее неизбывной нерукотворной красы, которая никак не желала сдаваться и уступать, – победа ее над непогодой, грустью, беспомощностью и коварством жизни. И в эти же минуты солнце орошало степи своим янтарем, и они золотились, так резко противопоставляя себя хмурым завесам неба.

Но постепенно, чем дольше ехал Семен, тем более серость, ранняя для нескончаемого летнего дня, вместе с душными влажными каплями разливалась в густом воздухе. Окружавшие его поля и изредка встречающиеся, клонящиеся книзу от порывов ветра березы и липы – все, казалось,