Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

В человеческой душе каким-то странным образом уживается заблуждение, состоящее в том, что если страшный грех был сокрыт, то и следы его сокрыты и череда разрушительных последствий приостановлена. На деле же часто так получается, что череда эта не только не пресекается, но и получает чудовищное ускорение, потому что само существование тайны и опасность ее обнаружения порождает новые преступления. Так произошло и со злосчастной Полиной.

Через несколько дней после трагедии, когда они с дочерью начали привыкать к уходу за обездвиженным и оттого капризным ребенком, в ночь, когда Афанасий уехал, Полина уложила спать и Наташу, и Женю и пошла, уставшая, в просторную столовую, где хотела зачерпнуть себе кружку воды. Летняя ночь наполнилась необыкновенной тишиной, в которой не умолкал стрекот кузнечиков и сверчка. Но звуки эти, многоголосые и гармоничные, казалось, сливались с тишиной и были неразличимы, словно это был неотъемлемый шум темноты, заполонившей бесконечное небо, на котором – Полина увидела теперь – так по-особенному ярко горели лучистые звезды.

В комнату вливалось лунное сияние, и Полина, вдруг заметив, как светло было в столовой, подошла ближе к окну и проследила взглядом за белым мерцанием на полу и увидела, что высоко в небе горело огромное белое с дымными рытвинами блюдо луны. Форточка была открыта, но воздух был душным, и прохлада почти не проникала в дом. Полина пощупала свою влажную шею, скользнула рукой под рубашку – вся грудь была в поту. Как невыносима была июльская духота!

Уголки губ ее были опущены так низко, будто кто-то навесил на них тяжелые гирьки, щеки висели, вместо того чтобы заходиться румяными яблочками, а брови были сдвинуты – выражение извечного недовольства и иссякших надежд на лучшее будущее, которое раньше лишь время от времени появлялось на ее лице, теперь совсем застыло, что был знак дурной, знак скверный. Но все же она уже не думала ни о чем, не пилила мысленно ни себя, ни детей, ни мужа; разочарование, охватившее ее в эти дни, сочеталось с непреодолимым безразличием к себе и жизни в целом, к ее проблемам и тяготам. Она просто смотрела на черное, пронизанное недостижимыми крапинками небо и забывала себя. Пустота! Если задуматься, все вокруг было проникнуто пустотой, пришло из пустоты и в пустоту будет повержено. И этот бесконечный космос тоже был пустотой, неизбывной, неисповедимой.

Внезапно она вздрогнула, услышав шум, скрип калитки на задах, а затем раздались едва уловимые звуки глухих шагов, ударяющих по земле. Сердце Полины сжалось, ее обдало жаром, и странная мысль мелькнула первой в голове: «Боюсь, значит, еще не мертва… все-таки еще цепляюсь за жизнь, не все мне опостылело». И только после этих неуместных дум в ней вскипело возмущение: сколько же будет Афанасий оставлять их одних по ночам?

Кто это был? Бандит? Или вор? Прознал, что у них водились деньги? Она бросилась к печи, где лежала на полу кочерга, схватила ее и вдруг увидела, как в окне другой комнаты, которая чуть виднелась в проеме, кто-то чужой промелькнул в окне. Она вжалась в стену перед печью и смотрела в окно, не дыша. Что было делать? Вор полезет в окно? Она ударит его кочергой? Да, все так. И вдруг этот некто показался в окне, и, хотя она вжималась в стену, он увидел ее, а она – его, напряженные взгляды их пересеклись. Это был Герасим! Полина выдохнула с облегчением и сделала шаг к окну.

– Герасим, что случилось? – спросила она в открытую форточку, опуская кочергу. Вдруг женщина осознала, что руки и колени ее дрожали, а она сама вся трепетала от страха.

– Да, случилось. Кой-чего. Я сейчас обойду дом и зайду расскажу.

Полина кивнула, и он скрылся. Дверь была не заперта. А сама же Полина думала: «Войдет. На ночь глядя. Зачем? Разве так можно? Зачем согласилась? Но он сказал, что что-то случилось. Быть может, что-то с Афанасием на шахте?» Она услышала, как кто-то вошел в сени, и сама вышла туда же, закрыв за собой дверь. И хотя луна светила с другой стороны, воздух ночи так же мерцал от белого проникновенного сияния, и в комнате все было видно: и мешки с мукой, и сундук, и лавку, и ведра, только все было словно присыпано пеплом, размыто. А главное, она видела Герасима. Он застыл и смотрел на нее, отчего-то молча, и Полина не смела заговорить с ним, чувствуя уже какой-то женской интуицией или просто считывая и понимая его вязкий, наглый взгляд даже сквозь полумрак, зная, зачем он здесь. Так и случилось: в следующий миг он обнял ее и впился губами ей в плечи. Она не вскрикнула, но стала отталкивать его.

– Чего ты удумал? Пусти немедля!

– Полина! Черт попутал, не могу без тебя! Разве ты не любишь меня? – руки его нахально блуждали по ее телу.

– Нет! Пусти, охальник! Муж все узнает, не жить тебе, бесстыжий!

– Не противься, Полина. Да и не узнает он. Как ему узнать-то? Ведь я все видел, все. Я знаю, ты нарочно подняла люльку к потолку. Подлая ты баба, ох и подлая, – он теперь не говорил, а шипел ей в ухо. – Но ничего, я тебя и такую люблю.

И он стал зацеловывать ее жарко и липко в губы, щеки, уши, а затем повалил на сундук.

Небывалая пустота, непреодолимый омут затягивали Полину, и она уже не могла противиться той зловещей череде событий, что составляла теперь ее жизнь.

Хуже того: не прошла и неделя, как она перестала бояться и даже стала предвкушать и искать этих встреч в сонной душной тишине стрекочущей ночи. Липкая страсть Герасима, одурманенного, не любившего ее, но помешавшегося на ней, стала ее отрадой, стала ее новым счастьем. Полине нужно было его обожание, чтобы наполнить чем-то внутренний сосуд, избыть бездонную пустоту души, и она уверила себя, что все эти годы она страдала и злилась именно оттого, что в ее жизни не было молодого любовника и этих опасных, будоражащих кровь встреч по ночам. Она упорно путала отсутствие смысла и внутреннего горения с отсутствием острых переживаний, не ведая, что подмена эта, являвшаяся по сути не более чем самоуничтожением, горько аукнется ей и ее семье в будущем.

Часть вторая

Глава четырнадцатая

1934 год

Мутный утренний туман обволакивал золото-ржаные поля, пока конь нес всадника по бесконечно