Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

за столом напротив Увальцевых. Дети их были взрослее, поэтому они, помывшись, убежали домой, оставив только ровесника Наташи – маленького златокудрого Луку. Вместе они играли с Женей в просторной родительской горнице, хорошо освещенной тремя окнами. Там стояли широкая кровать и высокий платяной шкаф, двери которого в местах скромной отделки покрылись серой въевшейся пылью. Пыль была и на узких подоконниках – там, где любопытная Наташа не обтирала их локтями, на плинтусах и в углах комнат, а в маленькой, совсем еще свежей кухне пауки сплели в дальнем углу под потолком огромную паутину.

Все эти вещи происходили в новом, когда-то блестящем от чистоты доме Увальцева постепенно, день ото дня, оттого происходили незаметно, и Афанасий мирился с небольшими переменами, распространяющейся нечистотой, грязью у печи, на кухне у рукомойника и помойного ведра. В его детстве не было такого излишества и богатства – они жили в гнилой комнатенке в десять квадратных метров, где половицы либо скрипели, либо вовсе были проломлены, обои лохматились, а в стенах зияли две дыры – наследие от предыдущих жильцов. Потому он ничего не замечал и не мог заметить. Но все видела и подмечала про себя Марья, только она никогда бы и слова не сказала Полине, ведь их семья зависела от Увальцевых: они только поставили небольшой дом, бани еще не было, а как хорошо было попариться раз в неделю в настоящей русской бане!

Сама же Полина недолюбливала соседей, считала их скучными, чересчур простыми и отталкивающими, но она любила стряпню Марьи, да и дома одной было совсем тошно: родные ее жили на другом конце Рудников, виделись они редко, к тому же у ее матери были еще дети, и ей было не до старшей дочери и внуков.

Когда все выпили и покрылись румянцем от хмеля, разговоры пошли все веселее, мужчины спорили, женщины подсмеивались над ними. На столе стояли пироги с квашеной капустой, картофелем, творогом, наготовленные Марьей, соленые огурцы и помидоры. Света становилось все меньше – солнце опрокидывалось к краю степи, – но было пока еще не темно, и они не зажигали лампу.

Марья постоянно перебивала мужа и возвращала беседы к тому, чтобы посмеяться над кем-то из соседей. Она особенно не любила местных, исконных жителей поселка, у которых изначально были и дома, и накопления на черный день, и она совершенно не умела это-го скрыть.

– На днях разговорилась я как-то с Антониной, и что бы вы думали? Как зашла речь об царской власти, так она давай причитать, мол, как хорошо жилось казакам при царе: ни тебе налогов, ни тебе твердых цен, еще и жалованье получали. Вот оттого-то и не любят нас здесь, пришлых людей.

– Да ведь жилось и правда лучше, – заметила едко Полина, которая сама была здесь коренным населением, дочерью обедневшего казака, который теперь вынужден был вступить в колхоз.

– Так-то оно так, да не эдак, – заметил Федот.

– Это как понимать? – спросила Полина, вся она словно поднялась, взъерошилась и готова была напасть на соседа.

Но Федот молчал, улыбаясь и не смея спорить с красавицей Полиной, на которую и смотреть было больно, страшно.

Тогда Афанасий, желая загладить спор, повернулся к жене:

– Федот Антипыч то имеет сказать, что ежели казакам при царе было лучше, если они жалование за службу получали, то почему в годы Гражданской войны не все пошли за царя воевать? Почему зарылись в огородах?

– Кто-то и примкнул… вместе с оренбургскими казаками… Дошли до Китая. Но все не могли пуститься с места. Кому-то же надо было и землю пахать.

– Вот так оно и получается, – заметил Афанасий. – Своя рубаха всегда ближе к телу.

– Что ты хочешь сказать? – спросила Полина, впиваясь в него острым взглядом, полным раздражения.

Но Афанасий уже смеялся и приобнимал ее, хотя она и сжимала плотно губы в ответ на его ласку.

– Ничего. Все это былью поросло и теперь уже неважно. Нет больше царя, нет казаков. Ты замужем за бывшим красноармейцем. Никто никому ничего не припоминает. Мы теперь не белые и не красные, мы теперь просто советские люди.

Полина промолчала, но, казалось, разжала стиснутые губы.

– Обидно только одно было… Первые годы после победы Красной армии. Мы с товарищами, кто уцелел, все спрашивали себя, – продолжил Афанасий, – за что мы воевали? Брат и отец жизни отдали… Да сколько еще таких… Нам говорили: народная власть! А народная власть была сколько? Без году неделя! А потом снова все – в частные руки, трестам разным, и опять те же эксплуататоры-промышленники, да только в новой одежке, под новыми бумажками пришли. Разве я отправился бы на фронт, если мне сказали бы, что вот так все будет?

– Конечно нет! – вторил ему Федот. Он в свое время и не думал отправляться на фронт, чтобы воевать за красных или белых, полагая, что простые люди не должны были участвовать в дележе власти. – Фабрики – рабочим! Землю – крестьянам! А теперь и землю уже – не крестьянам.

– Ну нет, это ты погоди, Федот Антипыч, – сам же стал противоречить себе и подпевающему ему соседу Афанасий. – Как ты говоришь? Так-то оно так, да не эдак. Все же последние года два-три… пошли какие-то изменения… только и слышишь, что восстанавливают заводы, рудники, копи. Говорят, года два назад вышли на дореволюционный уровень, даже на уровень еще до Первой мировой. Теперь, стало быть, надо наращивать обороты. Да и частников выживают, все в государственные руки.

– Да какой там наращивать обороты? Ты же сам говорил: от Америки мы отстали на лет пятьдесят-сто! – сказав это, Федот фыркнул и засмеялся. Лицо его лоснилось от выпитого, глаза туманились под чуть приспущенными веками. Засмеялись и женщины. – Сколько ни наращивай обороты, а обогнать не получится. Так и живем: без особенной веры в будущее, а уж проживем как-нибудь, приспособимся. Наше дело маленькое.

– Нет, это позволь, – возразил Афанасий, – как можно обойтись без веры? Возьмем простой пример. Сколько, положим, мне еще отмерено на этом свете? И что же мне теперь, положим, последние несколько лет жить, понимая, что все было напрасно: и кровь родных, и товарищей, и несмываемая кровь наших же соотечественников, контры на этих вот руках, – сказав это, он вытянул крупные ладони, покрытые смоляными прожилками, руки его с большими пальцами с ногтями, кое-где подбитыми и почерневшими, теперь дрожали от волнения. – Я русский человек, стало быть, хочу жить, веруя, что на Руси все будет хорошо, что пройдут годы, десятки лет, и здесь, на этой земле, будут жить мои внуки, правнуки, и у них все будет