Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Вскоре вновь прибывшие рабочие из первой смены побежали к тому месту – устранять повреждения и проверять забои.

Наконец Увальцев вышел наружу, где летнее солнце уже давно проснулось и теперь золотилось над степью и взгорьями. На несколько мгновений он прикрыл веки, чтобы не ослепнуть от яростного, словно льющегося из жаровни света: глаза медленно привыкали к белому дню. Струя свежего воздуха, чистого, прозрачного, без примесей угольной пыли, забилась в сдавленные легкие мощным порывом, и он опять закашлялся, загибаясь; в груди клокотали рваные хрипы. Казалось, ему что-то нужно было вырвать из своего нутра и отхаркнуть, словно что-то застряло в легких, но оно никак не отставало и не отхаркивалось. Наконец, когда приступ прошел, Афанасий пошел за зарплатой.

Увальцеву за упряжку угля, добытую из сложного забоя, выписали получку за неделю, и в тот же день он прославился на всю шахту. А теперь нужно было ехать к любимой жене и детям, обрадовать их такими вестями. Но день еще только зачинался, и сколько всего он сулил! Если бы знал Афанасий, что тревога, робко зародившаяся в начале смены в душе, не явилась к нему без повода: не на шахте ждала его беда.

Возвращались в Рудники шахтеры вчетвером – на одной телеге Увальцева, который был в этих краях старожилом и считался зажиточным рабочим. Вместе с ними ехал и Иван Аносов, человек разговорчивый и простой, сорока лет; он работал на шахте около года, но уже успел освоиться, весной с сыновьями вырыл для своей большой семьи землянку. Сегодня так сложилось, что он в первый раз совпал сменой с Афанасием, и тот повез его в Рудники вместе с другими односельчанами из шахты.

Аносов был тем самым шахтером, которого Увальцев спас сегодня ночью в забое: смерть дважды ходила по их пятам и, подстерегая, чуть не утащила их на тот свет, но они дважды ускользнули от нее, почувствовав только, как ее ядовитое дыхание обдало их щеки. Казалось, обстоятельство это сблизило их и Афанасий был рад новому знакомству; погоняя лошадь, он хотя и молчал большую часть пути – из-за непреодолимой врожденной скромности, – тем не менее всю дорогу слушал, о чем толковали уставшие, но бойкие шахтеры.

Из их рассказа он узнал, что старший сын Аносова – Герасим – в свои двадцать лет не имел ни работы, ни намерения найти ее и присутствием своим тяготил семью. Он дважды шел в лаву и пробовал себя в копях вместе с отцом, но оказалось, что он до одури, до бессознательного состояния боялся подземелья; безоконная и беспросветная темнота давила на него, и он в шахте становился совершенным ребенком. В казачьих же деревнях другой работы почти не было, батраков теперь не нанимали, потому как боялись раскулачивания, и отец не представлял, что ему делать с сыном.

– Так и так получается, – говорил он, – отправлять его в город, в Челябу ту же самую. – Пусть устраивается на завод разнорабочим.

– Там он столько не заработает, – говорил ему шахтер, объездивший пол-Урала и знавший расценки на заводах. Сам он подкашливал раз в несколько минут, пряча рот в кулаке, на котором черными прожилками темнела въевшаяся в кожу грязь.

– И сколько за съем еще платить придется, если в барак не поселят.

– Так-то оно так, – отвечал Аносов. – И жена на колени падает, умоляет, чтобы не гнал его. А куда его девать? У меня еще шесть детей подрастает. Если бы земля была, отправил бы его поле пахать и хлеб сеять… А земли почти нет. Огород – одно название. Да и забыли мы, как с землей обращаться… Уж сколько в рабочих!

Афанасий, погоняя лошадь, терял нить разговора, и дума его неизбежно воротилась к произошедшему на шахте. Дважды за день избежал смерть! Это что-нибудь да значило! Или все же нет? Один вопрос из вереницы таких вопросов более всего мучил его: как бы он узнал, что мертв, если бы был уже мертв? Но как же было умереть, не узнав об этом? Быть может, он уже сейчас умер, его нет, а все это только призрачный сон – желаемое, выдаваемое за действительное? А потом он вздрогнул и повел плечами: все-таки то был, вне всякого сомнения, не более чем бред, рожденный струнами полусонного сознания.

И вот мысли его теперь неслись к Полине. Не всегда он был таким скромным и смирным, не всегда был неприхотливым. Бывали времена, когда он был жестким, своенравным, злопамятным. Не забыть Увальцеву никогда тот случай, когда он проявил свои самые дурные черты характера. Он тогда только вернулся на первую побывку с фронта, радостный, счастливый, что увидит свою невесту, но «добрые» люди в первый же день донесли ему про нее. Никогда не забыть, не выкурить из памяти ее горькие слезы, катившиеся по впалым щекам, как просила она Афанасия, как рыдала, клялась в вечной любви. А потом за нее молила умирающая от чахотки мать – не простил любимую Афанасий, не внял мольбам матери. Казалось бы, и чего так рассердился тогда Увальцев на бедную девушку: ходила под руку несколько вечеров с одним из рабочих, так и все на том, и знал ведь, что не обманывала она его – не того склада была девка, но нет, гордость взыграла, гордыня непомерная, и он придумал себе невесть какое прегрешение против своей чести и достоинства.

Это Афанасий сейчас понимал, сейчас, когда сам женился, наконец остепенился, да когда узнал, что такое женское своенравие и гонор; как по-другому он теперь вспоминал свою первую любовь, ту робкую, чуткую девушку. Да, он был зол и суров, и судьба покарала его за это. Мало того что потерял всю семью за несколько лет, так служил на войне и по ночам хоронил павших в бою товарищей. Как это все было вместить в себя и не дать рассудку помутиться: днем он только говорил с друзьями о будущем без войны, о жизни, настоящей, спокойной, мещанской почти жизни, шутил с ними в окопах, а уж к вечеру они переставали существовать. А сколько повидал он оторванных конечностей, вывернутых, вспоротых осколками снарядов животов, сколько крови, горячими фонтанами и струйками выплескивающейся из тел однополчан, а с ними и затухающую, исчезающую жизнь! До сих пор стоило только закрыть веки, как перед глазами, в черноте, проплывали перевязанные обрубки и бездыханные трупы.

Зеленая молодость, беспробудная глупость… Если бы вставить себе тогдашнему теперешний ум! Былью и бурьяном поросли те годы,