Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Что?! – наконец вырвались осмысленные фразы, но оттого, что это были фразы, а не рев, они не стали менее страшными, и напуганная Наташа зажала уши руками, слезы катились по ее смуглым щекам. – Что я сотворила с тобой? Полоумная! Полоумная!

Полина склонилась над сыном совсем низко, окропляя его слезами, прижавшись щекой к его бездыханному телу. В уме ее совершался страшный переворот; она не помнила и не понимала, как могла прийти к такому жестокому решению, ей казалось, что она, Полина Гончарова-Увальцева, умница-красавица, добрая женщина, хорошая мать, не была способна на столь чудовищное преступление. Так как же так случилось, что она его совершила? Руки ее были по локоть в крови, это было теперь точно. Это было действительно, наяву. И она уже не могла отмыться от этой крови. Но как? Как она допустила подобное? Ведь она любила Женечку, любила, обожала, ведь она не сможет теперь жить без него. Вернуть бы все вспять! Она закроет веки, зажмурится, а когда раскроет – все окажется сном, варварской выдумкой, плодом болезненного, истерического воображения, время отступит назад, и она не подвесит люльку к самому потолку. Но глаза раскрывались, и все оставалось правдой: туманной, злой, непреодолимой, и Полина ненавидела себя, о, как она ненавидела себя!

– Очнись, родненький, очнись! – отчаянный вопль вырвался вновь из груди. Как было понять, жив ее сын или нет?

Скоро все узнают, какой страшный грех она совершила, как предала собственное дитя, невинное и малое. Что ее ждет? Или, быть может, никто не поверит в ее виновность? Как в такое поверить? Разве кто посмеет упрекнуть ее? Но ведь был еще муж! Муж! Уж он-то сразу поймет, что это она убила Женю, ведь он знал, что дети были ей в тягость – она никогда не скрывала этого от Афанасия.

Полина ревела и выла, наполняя молчаливый дом дикими криками и стонами.

К счастью или несчастью, услышав крики, в дом вбежал, не спрашиваясь, Герасим. Он застыл на пороге горницы буквально на мгновение, за которое успел постигнуть суть случившегося. Полина же, увидев его, привстала на колени и ухватилась за его большие грубые ладони. Лицо ее, мокрое от слез, было искажено мольбой.

– Скорее, Герасим, скорее, беги в медицинский пункт за врачом! Немедля! Быть может, он спасет его!

Непривычно хриплый, низкий голос ее потряс Герасима, он быстро кивнул и сделал было шаг назад, но вдруг вместо того, чтобы бежать к врачу, быстро прошел к люльке и опустил ее намного ниже. Полина смотрела на него, не понимая. По сжатому, бледному лицу его ходили нервные колтуны, а маленькие, слишком близко посаженные глазки не казались ей смешными, как и сам он не казался теперь юнцом, потому как в нем одном заключалось теперь спасение.

– Скорее! Герасим! – вскрикнула она.

Герасим вновь кивнул и теперь уже окончательно выбежал из дома. Хлопки дверей в сенях донеслись до Полины как отзвуки надежды. Не все еще было кончено. Не все.

Прибытие Владимира Александровича Кутепова, пожилого доктора с седой козлиной бородкой, с зоркими глазами под маленькими очками, волею судеб получившего должность в их поселке, было подобно яростному свету, который рано утром врывается в дом и жжет кожу, слепит глаза, нагревает стены и пол, наполняя жилище теплотой и надеждой. Женя был жив, но от удара получил травму черепа и, главное, перелом позвоночника. Врач все время осмотра сохранял спокойствие, ни в чем не упрекая Полину. Он, должно быть, не верил, что эта редкой красоты женщина с выбившимися из прически волосами, с красными и отекшими от слез глазами, могла намеренно причинить ребенку вред. Полина, которая было успокоилась, вновь заплакала, отчаянно вытирая слезы подолом юбки. Но Кутепов тут же заверил ее, и слова столь опытного врача не могли не подействовать на нее: в них хотелось верить, он не мог обманывать ее.

– И это лечится. Даст Бог, сын ваш будет ходить. Строго выполняйте все, что я говорю. Теперь ваша жизнь – это он, его здоровье.

Полина, потрясенная произошедшим и доведшая себя почти до безумия, в этот самый миг готова была на все что угодно, лишь бы только выходить сына. Она внутренне клялась, что поставит сына на ноги ценой собственного счастья, свободы, жизни.

Когда Афанасий приехал домой после смены, Владимира Александровича уже не было, и Полина рассказала ему о страшной трагедии. Впервые в жизни она видела, что муж – этот уравновешенный и сильный человек – плакал. Но, казалось, он ни о чем не догадывался и ни в чем не винил Полину, веря всему, что она рассказала: благодаря прозорливому Герасиму, который опустил вовремя люльку, ей удалось скрыть любой намек на свое преступление.

Казалось, вина ее с течением дней растворилась во всеобщей трагедии и боли, и Полина уже сама стала верить, что не хотела убить сына и что подвесила люльку так высоко, не ведая, к чему это приведет, потому что иначе было невозможно жить, невозможно было спать ночами, когда надоедливая совесть особенно легко проникала в мысли. Она допустила в себе этот самообман, чтобы ей легче было жить и выживать, нести свое бремя и выхаживать сына. Что это был за дивный, безобразный человек! В котором совесть и бессовестность, правда и ложь, сострадание и бесчувствие, ум и безумие шли рука об руку и так легко и быстро сменяли друг друга, что любой ужаснулся бы, загляни он в недра ее затворенной от всех души.

Так началось длительное лечение Жени, на которое Увальцев не жалел средств, а Полина, наконец смирившаяся со своей судьбой, не жалела сил. Что-то надломилось в ней, противоречивый от природы ум ее оказался намного менее сложным и более примитивным, чем сама она о себе полагала, и она отдалась горькой судьбе без излишних стенаний, тянула лямку, несла свой крест, хоть и без особенной любви и нежности, но все же безропотно. В эти тяжкие месяцы в характере ее пробудилась сила, о существовании которой она, балованная и себялюбивая, и не догадывалась. Видимо, человеку такого склада нужно было опуститься на самое дно пропасти, чтобы открыть в себе затаенный источник и черпать из него силу.

И все же обладающий недюжинной мудростью и прозорливостью доктор не все сказал Полине о судьбе ребенка со столь тяжелой травмой. Он знал, что нельзя вываливать на сраженную горем мать все бремя целиком, он знал, что нужно было осторожно – месяц за месяцем – раскрывать правду обо всех последствиях трагедии