Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

плечи. Пыльная дорога, пыльные его сапоги, даже конь, и тот весь в пыли, – все стало мокнуть и омываться дождем. Семен закрыл глаза, напряженно соображая: сколько он еще так простоит? Отправиться в поля искать Михаила? Ищи ветра в поле! Вдруг он вспомнил про забор, прикрытый скатом, быстро подвел к нему коня и сам спрятался под ним, упершись головой в шею коня. Лишь бы дождь не понесло ветром косыми струями прямо на них!

В этот момент послышался шум во дворе: кто-то вышел вновь из дома, а затем открыл ворота. Высунулась Татьяна, она держала платок высоко над головой, прикрываясь от дождя. Что-то в выражении лица ее изменилось: оно было более не злым, не сердитым, была в нем даже тень какой-то странной материнской жалости.

– Семен, – позвала она.

Новиков встрепенулся и сделал было шаг ей навстречу.

– Ты точно не от органов приехал?

– Конечно нет! Да и что вам предъявить?

– Так для Агафьи, значит?

– Конечно!

– Поклянись.

– Я не верующий.

– Все одно.

– Клянусь всем, что во мне есть.

Татьяна открыла было рот, но замолчала, внимательно глядя на Семена, на его большие округлившиеся глаза, подернутые тенью какого-то неистовства и одновременно отчаяния. Она еще колебалась: страх был силен в ней, не хотелось подвести брата мужа. А все-таки, решила она, Семен говорил правду, это чувствовалось во всем.

– Я сама ничего не скажу тебе. Пусть все расскажет Павел. Он только отбыл… с полчаса, наверное. Езжай отсюда на север, глядишь, нагонишь. Он все же на телеге, а ты верхом.

– Татьяна, спасибо! Спасибо тебе! Век не забуду!

– Ну гляди же. Бог с тобой. – Дрожащей рукой, тут же намокшей от дождя, она перекрестила его в воздухе.

Семен в порыве схватил ее за эту руку и сжал по-товарищески, вызвав полуулыбку на красивом лице Татьяны. Он и не догадывался, какую битву в этот день выдержала эта маленькая решительная женщина.

Вскочив на коня, он помахал ей рукой, ускакал вдаль, пронзая стену серебряного шумного ливня, который теперь заволок деревню, поля, степи, дорогу. Изредка раздавались раскаты оглушительного тревожного грома, то небо делилось на части, которые в гневе сталкивались между собой.

Новиков поджимал плечи, чтобы вода не заливалась внутрь куртки, при том одновременно он весь горел и оттого не чувствовал ни холода, ни неприятной липкой влаги. Что ему были непогода, ливень, гром, когда он наконец найдет Агафью? И только один вопрос возгорался в нем, отравляя отраду от приближения к разгадке того, где была спрятана его возлюбленная: что имела в виду Татьяна, когда ответила, что Павел сам расскажет ему обо всем. Что мог поведать он? Что не решалась сказать она? Что могло случиться с Агафьей?

Дорога быстро покрылась длинными лужами, земля, напитанная влагой, стала и вязкой, и скользкой. Конь тяжело бежал по дороге, разметая звонкие брызги. Дождь слабел, едва шуршал, слабо ударяя по урожаю и лужам. Вот вдали показалась телега. Семен приближался к ней, от волнения задыхаясь, но вдруг в памяти его пронеслись сцены допроса Ермолина, как тот избегал смотреть на Новикова, считая его врагом казаков. Ослепляющая мысль озарила его: Павел ничего ему не скажет! Это долгое преследование, поиск – все было тщетно. Подъехав ближе, он увидел худую девочку лет тринадцати, прятавшуюся от ливня под овчиной; она боязливо посмотрела на него, не узнавая. Семен совсем забыл о ней и только теперь вдруг понял, что для этого-то Ермолин и вернулся в родной Кизляк: он приехал за дочерью. Это была Нюра, неузнаваемая, вытянувшаяся и подурневшая! Огромные глаза горели на лице исключительно правильной формы, но как же ей не шла эта излишняя костлявость.

Обогнав телегу, он стал кричать Павлу, чтоб тот остановил лошадь. Ермолин тоже изменился до неузнаваемости: был сед, но коротко постригся, сбрил бороду, и только колючая щетина напоминала о том, что когда-то он был бородат. Хоть и постарев, Павел весь казался каким-то чистеньким и обновленным, на ногах его были добротные сапоги, из-под ватника виднелась добротная рубашка. Старый изношенный ватник и потрепанную фуражку, которые теперь были мокрыми, казалось, он надел намеренно, чтобы не бросаться никому в глаза в столь долгом пути. Даже лошадь и та была молодой, вероятно, купленной уже на новом месте.

В голове Семена вдруг пронеслась мысль, что так и должно было быть, ведь Ермолина отнесли всего лишь к третьей категории раскулаченных, их отправили в ссылку в пределах области, направили на работы, но они не были как-то притеснены, их не направили в спецпоселения, а стало быть, они имели право вновь встать на ноги и свободно перемещаться по стране. К первым двум категориям раскулаченных относили тех, кто не только проявил себя как мироед и ростовщик, но кто участвовал в терроре против советской власти, убивал уполномоченных, жег хаты колхозников. Последних расстреливали или отправляли в лагеря, а семьи, если только в них были трудоспособные мужчины, высылали в дальние регионы страны в спецпоселения. При этом детей до десяти лет разрешали оставлять у родственников. Но даже в Сибири, Казахстане, Узбекистане или в Карелии статус «спецпоселения», или, позже, «трудового поселения», с семей могли снять через несколько лет добросовестного труда. Вот только возвращаться обратно в родные деревни не разрешалось: в стране шла скрытая Гражданская война, и такие перемещения людей, чьи отцы совсем недавно участвовали в преступлениях против советской власти, не способствовали внутреннему миру и порядку, ведь даже в спецпоселениях время от времени вспыхивали восстания, не говоря уже о стихийных крестьянских и казацких бунтах по всему Советскому Союзу.

Ермолину же вменяли только использование «рабской силы», поэтому он не относился к категориям кулаков – бунтарей и преступников.

Павел потянул поводья и остановил телегу, остановил коня и Семен. Они долго смотрели друг на друга: один – медленно узнавая, другой – пытаясь понять, как заговорить с тем, кого когда-то не смог отвести от раскулачивания. Когда Ермолин узнал Новикова, лицо его налилось пунцовой краской, глаза чуть сузились.

– Арестовывать будешь? – спросил наконец Павел. Он думал о своем, тягостном, неразрешимом, и встреча с Новиковым была настолько не к месту, что он едва сдерживал раздражение.

– Нет, Павел Авдеевич. Сами знаете, что нет. Была б возможность, и в тридцатом году смягчил бы наказание.

Павел фыркнул. Он многое мог сказать, много злых слов у него было приготовлено и для Козловского, и для Новикова: как он ненавидел когда-то этих большевиков! Но все же произнести теперь ничего из этого он не смел. Молчать – было всего вернее.

– Что тебе надобно, Семен?