Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

так чисто было в бору. Безбрежная лазурь, отливавшая изумрудом, сияла в озерной ряби, сливаясь на далеком берегу с небесной голубизной, и казалось, мир был бескрайним, и возможности его тоже, так к чему же печаль?

– Холодная, интересно, сейчас вода? – спросила вдруг Агафья.

– Давай проверим, – радостно ответил Гаврила, снял калоши, скинул рубаху и стал быстро сбегать к чуть волнующейся на ветру глади.

Агафья скинула калоши и сбежала за ним, но на ходу закричала, испугавшись собственной скорости и камней, о которые можно было расшибиться, Гаврила же обернулся и подхватил ее, а затем нежно и медленно поставил в воду по щиколотку. Она вскрикнула: до того ледяной показалась вода, особенно в майскую жару, когда играет контраст горячего и холодного. Казалось, вода пробирала до костей.

– Какая обманчивая погода, – сказала Агафья.

– Я, пожалуй, искупнусь.

– Шутишь?

– Нет.

И он вдруг так пронзительно посмотрел на нее, как никогда до этого не глядел, что взволнованное сердце Агафьи стрельнуло под самое горло, словно от пушечного взрыва; ей почудилось, что он всегда знал, что она была ему не родная сестра. И вот он нырнул с головой в воду, а у нее перед глазами все стояли его широкие сильные плечи, да горели ожоги на теле от его прикосновений, и – странное дело – какая-то даже гордость пробудилась в груди, гордость за бесстрашного Гаврилу. Он был не только силен, но и смел, и мог купаться в такой ледяной воде. А как легко он подхватил ее и поставил на ноги! Но она еще не решалась ни на что, убеждая себя, что до последнего – и в помыслах, и в сердце своем – будет верна Семену.

Да, было и другое. И это другое произошло вроде бы не в одночасье, а медленно, постепенно. И последним шагом в этом изменении стала их поздняя прогулка после танцев в выходной день.

Вечером Агафья и Гаврила возвращались из города, из клуба, где они танцевали и учились у другой молодежи фокстроту. Оба были в новой одежде, прикупленной на выход: у Гаврилы были сшиты новые брюки и рубашка, на Агафье было светло-голубое приталенное платье из батиста – предмет ее особенной гордости. С переездом в город Агафья засматривалась на то, что носили местные нарядные девушки, и мечтала о том, чтобы и у нее было приталенное платье с юбкой в сборку. Но когда Гаврила на свою зарплату купил первый отрез батиста, Агафья настояла на том, чтобы платье сшили не ей, а матери. А уже со следующей получки Гаврила отвел и ее к портнихе.

Весь вечер она ловила восхищенные взгляды и ребят, и девушек, это платье так поднимало ей настроение, влюбляя в жизнь, в город, в саму себя. Она удивлялась, как такой пустяк, такая безделица могла наполнить душу жгучей радостью. Они натанцевались вволю и возвращались разгоряченные, уставшие, пьяные от изнеможения, было так хорошо, когда прохладный порывистый ветер остужал кровь.

В черноте ночи горели редкие огни комнат, квартир, домов, бросая длинные желтые поломанные тени на землю. В воздухе стоял убаюкивающий стрекот кузнечиков, словно в самой настоящей деревне; где-то заунывно выли собаки и тоскливо мычали, засыпая, коровы.

Гаврила что-то взволнованно рассказывал Агафье об успехах на работе, о том, как своими изобретениями помог перевыполнить план, как вдруг она резко остановилась и отстала от него на несколько шагов.

– Что с тобой? – спросил он, обернувшись.

Но Агафья, не отвечая, подошла к окну, выглядывавшему из подвала двухэтажного многоквартирного дома. Внутри, на полу, горела керосиновая лампа, и сквозь пыльное грязное стекло было отчетливо видно, что происходило в комнате. Там стоял гроб, а возле него на табуретке сидела женщина. Свет от керосиновой лампы накладывал пугающие тени на ее лицо.

Агафье вдруг стало так страшно, что она, словно заколдованная, не могла отвести взгляда: казалось, она увидела не настоящую жизнь, не настоящих людей, а картину из книги, которую она однажды взяла в библиотеке, – картину Василия Перова, художника-передвижника. И обстановка, и сама семья были словно нарочно отрисованы чьей-то рукой, чтобы навсегда поразить воображение любого, кто посмотрит на нее. Жутким был не покойник, уже отмучившийся и отправлявшийся в царствие иное, а страшна была высохшая женщина в обдергайке – одежде настолько рваной, что она скорее напоминала нищенку, чем жену рабочего, ту самую, которая в былые времена приходила в Кизляк за милостыней. Но она была еще молода, как же она была молода, и эти насквозь седые волосы, и нескончаемые слезы на щеках, но одновременно ровное, не выражавшее чувств лицо, будто отупевшее, совершенно застывший, немыслимо безжизненный взгляд.

Чумазые дети, один другого меньше, вцепились в нее и ревели. В какой-то рваной и большой – не по возрасту – они были одежде! На полу в углу валялось сено, служившее спальным местом для взрослых и детей. В подвальной комнате не было никакой мебели, и весь их скудный скарб стоял на полу: несколько тарелок с деревянными ложками, узелок, вероятно, с одеждой, какой-то мусор, рваная бумага, разметанная по углам. Младший ребенок так отчаянно кашлял, прерывая свой рев на хрипы, что казалось, сейчас из нутра его вырвется часть легкого. Возможно, они только переехали, как и сотни других семей, вероятно, не успели обжиться, а тут – болезнь, смерть, потеря кормильца и следовавшая из этого совершенная безысходность.

В богатом Кизляке ни Агафья, ни Гаврила не встречались со столь беспросветной нищетой. Даже такие бедняки, как Новиковы, в былые времена могли наниматься батраками и как-то жить на заработанные деньги. Контраст между легкомыслием Агафьи и Гаврилы, их веселым настроением, танцами и жгучей радостью из-за какого-то никчемного платья – и тягостным положением семьи в подвале был столь велик, что Агафье показалось, будто она упала в глубокую прорубь. Мороз шел по коже и пробирал до костей. Долгие годы она считала, что настоящая жизнь – это ее жизнь, жизнь в тепле, любви, заботе и достатке, а выходило, что настоящая жизнь – тысячи ледяных иголок, впивающихся в кожу и протыкающих самые кости, непроглядный омут водной мглы, удушье и где-то в недостижимой дали – мутный свет, пробивающийся сквозь толстый слой непреступного льда. Как все это было постичь и не лишиться рассудка? Как сам мир умещал в себя такие контрасты? Как он смел? И это никчемное, глупое платье! Какой же она была еще пустой, избалованный ребенок!

Агафья резко вскинула взгляд на Гаврилу, и это простое широкоскулое лицо со вздернутым носом и маленькими серыми глазами, которые все понимали и читали ее, как раскрытую