Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

из дома в одних вязаных накидках и валенках с калошами на голую ногу, они выбежали за ворота и окружили Степана. За прошедший месяц Марфа, Фрося, Пелагея чуть похудели, чуть подурнели от волнения и страха перед грозящей обрушиться на них нищетой.

– Что сказали? – спросила Марфа у сына, глядевшего в черную, пропитанную бесконечными снежными слезами даль и избегавшего ее вопрошающего взгляда.

– В том-то и дело, что ничего.

– Про отца спрашивали? – спросила Пелагея.

– Спрашивали. Я сказал, не знаю, что с ним, куда ушел.

– Что теперь будет? – спросила Пелагея и устремила взгляд в сырую линию горизонта, чуть изрезанную макушками еще черных берез, туда, куда укатила телега, куда звал за собой огромный медовый шар солнца, окаймляющий землю толстой пеной из сливок, в которых разлилась и смешалась бледная медь.

– Кабы знать!

В последующие несколько дней Федотовы ждали приезда гостей, но теперь уже гостей совсем иного рода. Степан, мрачный и на деле еще такой юный, казалось, повзрослел и стал за весну десятью годами старше: стерлись последние следы детства, развеялись беспечность и беспричинная веселость. Он не мог понять, что имел в виду отец, когда говорил, что Степан теперь за главного: ждать ли ему приезда сотрудников ОГПУ или, наоборот, сорваться с места, увезти мать и сестер, уехать куда глаза глядят? Деньги увез с собой отец, у них оставалось лишь вырученное за забитый скот. Стало быть, их отъезд был бы теперь крайне неразумным поступком. Да и как оставить дом, когда Елисей мог вернуться в любой момент? Как он отыщет их, если они двинутся с места?

Марфа призналась, что отец обещал ей вернуться еще до того, как сойдут последние снега; вот они уже почти все извелись на полях, половодье заполонило луга, излившись озерами, в которых стояли березы, торчали верхушки утопающих кустов, а его все не было. Быть может, он явится сегодня, быть может, даже завтра? А если не успеет, если арестуют Степана, если раскулачат всю их семью? Гнетущие думы заполоняли душу, вытесняя из нее свет, будоража нервы до такого предела, когда и дремучий сон в конце дня не затягивает в свою пучину, а все вскакиваешь с жестяной кровати и подбегаешь к окну, заглядываешь за занавеску, потому что все кажется тебе, что под сводом ночи кто-то дурной и незнакомый стоит в большом просторном огороде, обнесенном частоколом и голыми яблонями, вишней, малиной, грушей, – стоит и смотрит прямо в твое окно.

Как-то ночью мать напугала Степана: в тот самый момент, как он вскочил с кровати, сильно скрипнувшей от его поднятия, она вплыла в комнату бледной круглой тенью – в одной ночной рубашке с распущенными черными волосами. Степан чуть не вскрикнул, когда обернулся и увидел мать.

– Что не спишь, сынок? – спросила она.

– А тебе, мама, тоже не спится?

– Не спится. Ох… отвяжись, дурная жизнь, привяжись, хорошая!

И ко всему этому отчаянию примешивалась общая внутрисемейная злость и обида на власть, которая сначала объявила более десяти лет назад о том, что земля отдана трудящимся, то есть землепашцам, а теперь утверждала, что земля не может находиться в частной собственности, то есть в руках все тех же крестьян, которым она сама же и вручила землю. При том обещая отобрать у них все – инвентарь, скотину, землю, – власть одновременно обещала, что земля останется в собственности колхозов, что окончательно сбивало Федотовых с толку. Им чудился в этом не поэтапный переход к тому, чтобы все было народным: земля, фабрики, заводы, недра земли, а мерещилось поэтапное уничтожение народа, крестьян и оставшихся казаков, уничтожение Руси. Как было совладать с лютой ненавистью к государству и всему, что оно отождествляло, с ненавистью, смешанной с агонией бессилия перед ним, ведь оно могло раздавить любого, кто шел поперек пути?

Но и эти яростные переживания начали стихать, безнадежность примиряла сердце с их худой судьбой, пока наконец одним теплым, солнечным весенним днем на линии, где заканчивалась земля, увенчанная куполом вымытого лазурного неба, не показался одинокий всадник, бока лошади которого были обвешаны тугими котомками.

Глава девятая

Марфа вскрикнула, когда увидела мужа: и без того худощавый и невысокий, теперь Елисей совсем истончился, высох, оброс спутанными немытыми волосами, среди которых половина серебрилась, морщины глубже впечатывались в кожу, особенно на лбу; он пообтрепал овчинный тулуп, надетый нараспашку, – словом, выглядел так, будто вернулся после странствия или затяжной болезни. Но главное, ни в глазах, ни чертах сухих обветренных губ не проскользнуло и лучика радости, словно он не был счастлив, что вернулся домой, и так это было удивительно для всех Федотовых, ведь Елисей всегда был человеком доброго и лучезарного нрава.

– Степан, баню бы, – было первое, что сказал хмурый кузнец.

Степан послушно кивнул и ушел топить баню и носить воду из колодца. Фрося и Пелагея встревоженно смотрели на отца, накрывая на стол и наблюдая, как он жадно ел домашнюю пищу: щербу, пироги, сырчики. Мать и дочери не смеялись и не хохотали, как в былые времена, они испуганно сидели за столом, ожидая, что скажет Елисей. Было странно и неуютно оттого, что он почти не глядел на них, сутулился, прятал взгляд. Марфа не решалась заговорить с ним о той угрозе, что изводила их в последние дни; да и как было говорить так сразу, когда Елисей даже не поведал им, где пропадал все эти недели, где жил, как жил, не обижали ли его и куда пропали лошади и коровы?

Но вот он наелся досыта, откинулся на лавке, прижался к стене и наконец бросил долгий взгляд на жену, которая тоже изменилась за эти недели: лицо стало у́же, щеки чуть обвисли, а через смуглую кожу просвечивала желтизна. Тогда-то, встретившись с ним взглядом, Марфа и решилась рассказать ему о недавних гостях, об их разоблачении да о том опасном положении, в котором они пребывали последние дни. Она с опаской смотрела на хмурого и молчаливого мужа, ставшего как будто чужим и неласковым за последние недели. Казалось, судьба семьи теперь мало волновала его, вместе с утраченными лошадьми что-то было надломлено в нем, и теперь от него можно было ждать чего угодно.

Елисей не проронил ни слова; он то смотрел в высокий потолок, то засыпал, прямо сидя на лавке. Марфа с дочерями переглянулись и, поняв, что ответа они не дождутся, стали убирать со стола и готовить ужин. Когда отец проснулся, он сильно вздрогнул, словно боялся чего-то. Он осмотрелся быстро по сторонам, казалось, вспомнил,