Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– А почему вас это удивляет? Вы человек хозяйственный, трудолюбивый – это раз. Вы кузнец, ваш сын кузнец – это два. Советской власти нужны специалисты, и колхозу нужны кузнецы. И потом, мы спрашивали о вас у ваших односельчан. Трудом батраков вы, допустим, пользовались, но все в один голос сказали, что вы их не притесняли, не мучили процентами и даже, бывало, долги списывали. Это три. Поймите, это и вам, и всем выгодно: чем богаче будет колхоз, тем больше достатка будет у всех. Когда все будут друг другу помогать, то мы избежим голода в неурожайные годы, так будет не только в Степановке, а по всей стране.

– Я и так помогаю другим в неурожайные годы.

– Мы это знаем. Но и вы поймите: во-первых, вы вот помогаете, а другие в голодные годы ведут себя как кулаки и все больше стягивают петлю на шее у бедняков, пускают семьи по миру. А во-вторых, через год-другой в каждом районе будут сформированы машинно-тракторные станции, колхозы полностью механизируют свой труд. Как вы будете состязаться с такой крупной силой? Сможете ли купить столько техники?

– Так весь смысл в том, что трактор не нужен маленькому хозяйству, – вторил ему Фатеев. – В таком хозяйстве он будет большую часть сезона простаивать. А когда трактор есть у намного более крупного хозяйства, он вспахивает землю по мере ее созревания, по мере ее готовности к посеву, работает намного дольше, оправдывает себя. – Говоря это, он усиленно жестикулировал, – вы же сами знаете, в низинах и оврагах снег и вода сходят дольше, их в последнюю очередь обрабатывают. Вот и получается, чтобы в тракторе был смысл, хозяйство должно быть очень крупным. И потом, работа в поле, когда она будет механизирована, задействует намного меньше рабочей силы, то есть людской силы. А значит, остальные смогут заниматься другими делами. Все ведет к тому, что общая эффективность будет намного выше, а работать нужно будет меньше.

– Мы это вам так все подробно объясняем, потому что вы человек хозяйственный, пытливый, стало быть, лучше других все понимаете и не можете не согласиться с нами.

Все это время Елисей избегал смотреть прямо в лица агитаторам, лишь изредка бросая на них взгляды, полные сомнения. Они же, в силу опыта общения уже привыкшие читать по выражениям лиц крестьян и казаков, как по книге, предчувствовали сопротивление и наседали на него все больше в надежде добиться-таки просветления в глазах Елисея. Но этого не случилось: с каждым их словом лицо казака становилось все мрачнее.

– Это что же, я должен буду весь инвентарь сдать в общее пользование? – спросил он наконец.

– Условия для всех одинаковые.

– И лошадей, и коров должен буду сдать?

– Лошадей всех, корову одну можно оставить в личное пользование.

– То есть с сорока дворов вы соберете, дай Бог, тридцать лошадей, а с меня одного возьмете все семь? И как мне с хутора ездить в деревню? В окрестные деревни? В Пласт? Что же это я, безлошадным буду?

– Условия для всех одни, если мы вам позволим лошадь оставить, другие взбунтуются, сами понимаете.

– Не по совести это, вот что я вам скажу. Если бы по справедливости все делали, то вы бы с меня одну лошадь, одну корову да с других по одной лошади и корове взяли. А так понужать меня все отдать – это нечестно.

Агитаторы переглянулись, одновременно потаптываясь, чтобы согреться. Приободренные заверениями деревенских жителей о добром нраве Елисея-кузнеца, они надеялись, что смогут легко сладить с ним, но разговор выходил все тот же, что и с другими зажиточными крестьянами из остальных селений: кузнец казался непробиваемым.

– Вы вот что скажите: когда помещиков изгнали, когда землю их конфисковали, разве не все крестьяне и казаки возрадовались? А почему возрадовались?

Елисей, не поняв еще, к чему клонил Солонков, все-таки нахмурился.

– Известно пошто. Помещики всю землю себе по какому праву забрали? По какому праву цари им подарили ее? Они столько хлеба не могли съесть, сколько земли себе ухватили. И потом, помещики свое лишнее зерно продавали, а крестьяне с малыми детьми вокруг пухли с голода.

– Вот именно! А задача советской власти сделать так, чтобы земля всегда была общей, потому что никто не имеет права присваивать ее себе, таким образом вынуждая остальных голодать. Если оставить ее в частном пользовании, то через сто-двести лет снова появятся помещики, и опять будут те, чьи права они ущемили. Вернется голод, вот что!

Тут только до Елисея дошло, куда вел Солонков, и он вспыхнул от того, насколько неожиданным и метким был удар.

– Это вы меня, что ли, с помещиками сравниваете?

– Мы не говорим про вас, – быстро нашелся чуть смутившийся Фатеев, – но мы говорим о том, что земля более не будет частной. Колхозы будут созданы везде, и ни у кого не будет возможности избежать коллективизации.

– Вот оно что! Крутись не крутись, а все по-вашему выйдет. Это, что ли, хотите сказать? Мол, выхода нет, все одно: вступай, а ежели своебышничать будешь, так землю отнимем?

– Ну зачем вы так…

– Мы так не говорили…

Но немногословный Елисей весь сжался и не хотел более произносить каких-либо слов, он опускал глаза и изредка хмуро взглядывал на Фатеева и Солонкова из-под опущенных, посыпанных инеем бровей.

В этот момент ослепительное полуденное солнце прожгло седые облака и заиграло, отражаясь золотом в окнах дома, блестящими переливистыми искрами на снегу, ударило в глаза и заставило всех троих зажмуриться.

– Вы подумайте, Елисей Иванович. Время еще есть, – сказал Фатеев.

– Покумекаю, покумекаю, – ответил тот, и в голосе его блеснула едва различимая угроза, которую агитаторы, если бы заметили ее, расценили одновременно как отказ вступать в колхоз и отказ впредь думать над их предложением. Но они предпочли не заметить ее и надеяться на лучший исход: в конце концов, разве не с таким же извечным темным сопротивлением они сталкивались в других селах?

Когда лошадь понесла их по искрящейся и хрустящей степи, они, замерзшие, краснощекие, отогревающиеся под овчинными шкурами, блестя седыми от инея усами и бровями, приободряли друг друга, рассуждая о том, что по их опыту никогда нельзя было понять, кто из угрюмых крестьян и казаков все-таки уступит и даст свое согласие, а стало быть, и с Елисеем Федотовым было не все еще предрешено, не все было ясно. Гнев стихнет, и, быть может, кузнец поразмыслит и примирится с неизбежным.

Спустя месяц, когда зима начала отступать перед