Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Тогда пошто не хотите свататься?

– Да пойми, Степан, теперь ли свататься? Мне бы тебе надел маленький выделить да отселить с сестрами. Вот что бы сделать теперь. – Тут он в задумчивости стал теребить короткую бороду, словно эта мысль только пришла ему в голову, и он ухватился за нее, пытаясь понять, получится ли сделать задуманное или уже слишком поздно для столь ловких переделов. – Да хоть так вас спасти.

– Спасти от чего? – казалось, только сейчас Степан наконец понял, что творилось с отцом, что за тяжкая печаль была у него на сердце, и только сейчас он осознал, что эта печаль была не из-за него и его желания свататься, а из-за гораздо более важных событий, событий черных, как ночная мгла, стелющаяся над бескрайней степью их полей. – Да что случилось, отец?

– Колхозы, вот что случилось, сын. Говорят, кто не вступает, того раскулачивают.

– Но зачем зажиточным дворам вступать в колхозы? Мы и сами себя прокормим, от государства нам помощи не надобно.

– В том-то и дело, что никто из зажиточных не будет вступать… не вступает… слухами земля, сам понимаешь, полнится. Таких упрямых раскулачивают, отправляют в Сибирь, в тайгу, на верную смерть.

– Про это я слыхал, – сказал задумчиво Степан. Он наконец смог отодвинуть свою нужду на задворки сознания, и мысли его все обратились к отцу и к матери.

– Вот я и подумал, что надо бы вас отселить, чтобы вас не наказали за нас.

– А как же вы с мамой?

– Нам участи этой не миновать.

– Я против раздела.

– Ха! По-другому заговоришь, когда сюда придут изымать все… – Они долго молчали, не глядя друг на друга. Затем Елисей сказал: – А насчет сватовства… понял ты, что ни к чему это теперь?

Степан понуро опустил голову, придавленный новыми, в полной мере лишь теперь открывшимися для него обстоятельствами, которые одновременно лишили его права делиться своей печалью и безысходностью положения с отцом. Суть его печали заключалась в том, что Вениамин Потапов следил за каждым шагом Маши и не давал ей видеться с ним с глазу на глаз, опасаясь за ее честь да справедливо полагая, что богатые родители Степана не поедут свататься за ней.

А сегодня он и вовсе сказал Степану, что пора бы уже с родителями приезжать да свататься, и Машенька, услышав эти слова, вспыхнула и опустила глаза. А они всего-то переговаривались через забор огорода! Да, Маша ждала свадьбы, ждали и ее родители, он и сам был не прочь: так пленила его кроткая, скромная, тихая девушка, тонкая, как молодая березка, с суровым, длинноватым и немного неправильным лицом с утяжеленными скулами, но лицом, светившимся от двух искр, упавших в глаза ее, словно в болотную топь. Когда он ловил ее лазурный взгляд, ему казалось, что земля замедляла вращение, а время – свой ход. Машенька, худая маленькая Машенька с длинной темной косой, с вечно мозолистыми руками труженицы – как ему хотелось всегда быть с ней и никогда не быть без нее!

Но после слов Вениамина, после его насмешки разве осмелится Степан явиться в Лытково без родителей? Разве хватит ему на то совести? Стало быть, разлука, вечная разлука, вечное терпение, томление, надежда на лучшие времена, времена более светлые, более радостные. Если только… Ах, если выдадут ее замуж без него – он знал точно, – никогда не полюбить ему другой! Да, только если самого себя вывернуть наизнанку, выжать до безжизненной сухости то, что так билось в груди при одной мысли о Марии – тогда только получится жениться на другой! С юношеской запальчивостью он клялся самому себе всегда быть верным ей, что бы ни случилось, как бы ни обошлась с ними суровая судьба.

Минуло двенадцать лет с того черного дня, как Елена Потапова, мать Марии, умерла в мучительных родах; спустя несколько дней умер и ее несчастный новорожденный ребенок. Сраженный горем, Вениамин остался с четырьмя маленькими детьми на руках: восьмилетней Евдокией, шестилетней Марией, пятилетним Александром и четырехлетней Феклой. Сама жизнь будто приставила его к стенке, выкрутила руки, вынудив почти с первых дней траура думать не об усопшей своей супруге, а о том, чтобы жениться снова, ведь, когда он работал в поле, огороде, занимался скотиной, заботиться о детях было некому. Ему нужна была хозяйка, а значит, нужно было переступить через традиции, через себя и жениться снова. Тогда Вениамин принял решение не медлить с выбором новой жены и на то просил благословения у батюшки; благословение его он получил.

Выбор Вениамина пал на Ульяну, молодую девушку-сироту, воспитанную бабушкой-травницей, давно бросившей свой дом в деревне и ушедшей жить в непроходимый дремучий бор. Там старуха построила себе землянку, собирала травы и, по слухам, колдовала. Говорили, что женщины Лытково и других окрестных деревень знали путь и часто наведывались к ней: заболеет ли ребенок, захворает ли скотина, неурожайный ли год придется в деревне. Что произошло между Акулиной и ее внучкой, никто не ведал, но люди поговаривали, будто между ними случилась размолвка.

Ульяна была девушкой статной, крепкой, с сильными руками, приученной к труду, с несколько недовольным выражением лица, из-за которого едва уловимые тени изъяна впечатывались в ее черты. Но она никогда не болела и не жаловалась на усталость, словно была заговорена – большего Вениамину и не нужно было. И хотя он намеревался жениться без особенной любви, к молодой здоровой Ульяне быстро прикипел, относился с уважением и детей учил почитать мачеху как родную мать.

Однако в первый же год их совместной жизни случились события трагичные, загадочные и по сей день необъяснимые. Глухими беспросветными ночами к Евдокии, старшей дочери, стала являться мать – словно во плоти – и звала ее к себе, на тот свет, уговаривала, убеждала, что там ей будет хорошо. Среди ночи девочка просыпалась на полатях в холодном поту и плакала, а днем падала в судорогах, испуская белую пену изо рта.

Ульяна ничего не говорила мужу о своих догадках, но догадки ее были страшны, темный ум твердил про себя одни и те же слова: «Нечистая сила вселилась в девочку». Она отпаивала ее травами, как могла молилась, умывала Дуняшу, мыла в бане с молитвами и отварами, но та лишь чахла, худела, желтела и падала в новых, все более частых припадках. Поистине темным был день, когда костлявая девочка испустила последний вздох, тяжкий удар это был для Вениамина, которому мерещилось теперь, что жена с того света не простила ему