Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Елисейка все это, потому и старался, тужился. Главное, разбросанное сено кажется легким и пушистым, а подхвати-ка спрессованное сено на вилы, так вместе с вилами из рук вывалится: настолько оно плотное и тяжелое. Укладывали сено в стогах в зиму тщательно, топтали ногами, вилами сверху прибивали, чтобы дождем не пролило. А если оно промокало, тогда все труды были напрасны: сгорит сено, почернеет.

А на завтра были опять дела, потому и кряхтел отец, серчал, как мать про него говорила. Елисейка работал от души, и отец, скупой на похвалу, время от времени все же отмечал его старание. А мать, бывало, взглянет на него уставшими, когда-то голубыми, а теперь почти серыми, выгоревшими глазами и, отвернувшись, смахнет слезу. Елисей же, как всякий взрослеющий мужчина, видел это, но виду не подавал, только мог кашлянуть в ответ или покряхтеть, как отец: мол, чего там, мне не в тягость.

Так в мыслях у Елисея все это всплывало, слоилось и двигалось поочередно, пока не понял он, что уже проделал путь и очутился в собственном царстве – бескрайной степи, увенчанной вдали низкорослым березовым лесом, там, где на тайных опушках и лугах летом росла полевая крохотная клубника, вкуснейшая ягода на земле, где в мае на березах свивали гнезда для вывода птенцов пеночки-пересмешки, иволги, а под березами располагались жаворонки, лесные коньки, овсянки, где в такую сырую погоду ребята и сегодня бродили в поисках подберезовиков, маслят, рыжиков, лисичек, груздей, с которыми особенно душистой получается жареная картошка – любимое блюдо в деревне.

И все это бросить, бросить вдруг все, в чем он был хозяин, оставить землю, которой испокон веков владели его предки! Сколько сил, сколько труда его предшественников было вложено, чтобы теперь они жили большим хозяйством, ни в чем не нуждались и могли существовать обособленно от государства, от города, от магазинов – на совершенно натуральном хозяйстве! Отдать лошадей, коров, свиней, овец, весь богатый инвентарь колхозу, беднякам? Им никто не нужен был, они не просили ни у кого помощи, им и школа была не нужна, только покосившуюся деревянную церквушку оставьте да батюшку вместе с ней – ему они всегда будут исправно платить на содержание часовни – и никакого государства, никакой власти им не надобно, ни царской, ни советской. Стало быть, они, Федотовы-кузнецы, никого не трогали, ни к кому не обращались – так почему же трогали их? По какому праву?

Дома его встретил грозный лай собаки, словно обозленной на заходящее солнце, которое теперь выползло из-под сизых туч и играло на заборе, перебирая багряными лучами доски, одновременно весело ласкаясь и слепя глаза. Елисей не заметил ни лая, ни встревоженного вида огромного длинношерстного пса, или «зверя», как он ласково называл Дозора. Вошел в беленый внутри дом, большой и просторный, с тремя спальнями, с большой комнатой-столовой и большой комнатой для вечерней женской работы, где обычно вся семья собиралась при свете лампы.

Фрося, младшая дочь четырнадцати лет, увидев отца из огорода, где она вскапывала морковь среди поредевших грядок, сразу побежала в дом, умылась и стала накрывать на стол: пахло жареной картошкой и щами. Тут только Елисей понял, что он голоден и что не ел с самого утра: такое сладкое тепло разлилось внутри от душистых запахов ужина, грибов, укропа и петрушки. Пелагея, восемнадцати лет, и Марфа, жена Елисея, только вернулись из сараев, где кормили скотину и доили коров. Было шумно: Марфа и Пелагея наперебой рассказывали Елисею, как прошел день.

– Где Степан? – спросил отец.

– В кузне, – ответила Марфа. – Фрося, сбегай позови брата ужинать.

Фрося послушно скрылась в сенях. Обе дочери Елисея были веселыми, полногрудыми, с широкими талиями и еще более широкими бедрами, год от года они хорошели и полнели, а более всего Пелагея, старшенькая, с черными, как у Марфы, бровями и малахитовыми глазами, стыдливо сверкавшими из-под нежного бархата пышных ресниц.

Младшей, Фросе, достались бесцветные брови отца и светло-русая коса, потому она стеснялась своего несходства с матерью и сестрой, но и она через год-другой грозила похорошеть так, что становилось страшно. Только Степан пошел совершенно в Елисея и был таким же молчаливым, тихим, скромным, худым и нескладным, и это при том, как тяжела была работа кузнеца, сколько сил она требовала, как вздувала жилы на руках и в предплечьях! Воистину, сила Федотовых-кузнецов была заключена не в огромных руках и мышцах, она словно пронизывала их маленькие тугие тела изнутри, отчего крестьяне, приезжавшие на хутор в первый раз, всегда изумлялись, видя, как ловко орудуют молотами эти невысокие и худые мужчины в кузне.

– Что народный сход? Несолоно хлебавши уехали наши ахитаторы? – спросила Марфа, смеясь и говоря как бы между делом: до того ей не верилось, что упрямые казаки согласятся вступать в колхоз.

– Да где уж! – сказал Елисей. – Четыре двора вступили, – и он назвал согласившихся.

– Ишь чего! Да ведь двое из них – пьяницы, – сказала чернобровая Марфа, которая за словом в карман не лезла. С каждым годом Марфа становилась все шире, а грудь ее все больше выдавалась вперед, но это была прекрасная полнота: она наливалась женской красотой, как пряные румяные яблоки наливаются сладким соком в августе. В былые дни Марфа была самой завидной невестой в Степановке, непонятно каким чудом родившись в этой глухой, дремучей деревне, меж угрюмых людей: так отстояла она ото всех по веселому озорному нраву и красоте. Сила ее обаяния была столь велика, что родители Елисея не стали возражать против брака, несмотря на крайнюю бедность ее семьи. А теперь она передала буйную, почти цыганскую красу дочерям, особенно Пелагее.

– Да то неважно, – ответил Елисей. – Важно, что вступили.

Они сели за стол, где Фрося разлила всем щи, поставила большую чугунную сковороду с жареной картошкой с грибами, от которой исходил жаркий аромат.

– Но вступило только четыре двора. А их всего сорок. Ты чего такой смурной? Али ухайдакался? – вдруг Марфа пристально посмотрела на мужа.

В этот момент дверь отворилась, и в дом вошел Степан, худой, большеглазый, похожий на испуганного воробья; он покосился на родителей, особенно на мать, изнемогая от мучившего его вопроса, но не мог решиться заговорить, потому просто прошел к умывальнику. Пока он умывался, родители продолжали говорить, а сестры уже уплетали щи.

– То только начало, Марфа. Сегодня – четыре. Завтра – еще четыре. А потом глядишь – и все тридцать четыре.

– Да ну! – засмеялась Марфа.

– А как, думаешь, в других деревнях в колхозы загоняют? Везде, что ль, люди сами бегут? Тоже уговаривают, тоже заманивают,