Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

раз вступивши, путник попадал в таинственный мир. Окаймленный березами, величественный сосновый лес был то густ, то вдруг расступался, обнажая, словно приоткрывая недра земли, пустыри с огромными валунами из камней странных геометрических форм – плоских или вытянутых прямоугольников, будто огромных сломанных кирпичей, неизвестно каким способом оказавшихся здесь. Где-то они образовывали целые пещеры, где-то вдавались глубоко в землю и манили копать внутрь, чтобы отыскать тайные ходы, где-то, наоборот, не было камней, а весь пустырь состоял из громадной поверхности будто литого камня – этакое космическое плоскогорье. Чудно было это для лесостепной, почти степной уральской зоны, далеко отстоявшей от гор. А еще чуднее было то, что на одном таком плоскогорье был отмечен круг правильной формы в сажень диаметром, он был выдолблен в скалистой породе задолго до основания здесь Степановки. Никто не ведал, что за люди оставили эти следы в бору и для каких нужд.

Да и так ли важны были жителям деревни эти диковинки в столь непростые годы, когда голод то и дело грозил постучаться в окна, кривя беззубый рот? Работа в поле, по хозяйству и в огороде отнимала все силы у казаков, вытягивала из тел жилы, словно расстроенные струны. А теперь стало особенно несладко: последние два года приезжали продотряды и принуждали продавать государству зерно по твердым ценам. А в этом году еще и каждый месяц из Пласта приезжали агитаторы, которые устраивали собрания в маленькой, на сорок домов, деревне, зазывая бывших казаков организовать непонятный и чуждый им по духу колхоз.

Жители медлили с решением, часто переговаривались по избам, совещались, но встречали агитаторов без раздражения и излишней подозрительности, без сопротивления, как это могло бы быть в более богатом селе. Чтобы понять замкнутые души этих людей, стоит взглянуть на их жизнь глубже, в разрезе истории.

Что определяло готовность крестьян или казаков вступать в колхоз: уровень индивидуального или общего достатка, настроения на селе, уровень образования, – или все это вместе взятое? И хотя здесь жили бывшие казаки, Степановка отличалась от того же Кизляка, как день от ночи, как море от реки, как гроза от чистого и ясного неба. Да, определенно, Степановка представляла собой деревню совсем другого уклада.

В первую очередь, с точки зрения грамотности.

Отправной точкой для оценки грамотности населения России в начале ХХ века до сих пор считается всеобщая перепись населения 1897 года, которая позволяет примерно оценить уровень грамотности двадцатью-тридцатью годами позже – после изнурительных войн и двоякого периода НЭПа: в 1897 году всего 21,1 процент населения был грамотным. Причем по Сибири уровень грамотности был еще ниже: 12 процентов. Первая мировая война смешала карты: западные губернии, где строилось большинство школ, были захвачены и не вернулись в состав СССР. Эти обстоятельства не позволяют надеяться на то, что процент грамотных людей в стране в 1920-е годы был намного выше, чем в 1897 году. К тому же по переписи населения грамотными считались даже те, кто умел написать только свое имя! Урал, будучи на границе европейской и сибирской России, был также беспросветно темен. И если встречались богатые крупные поселения со школами, как Кизляк, то это не означало, что подобным образом дела обстояли на всей территории Урала.

Так и в маленькой Степановке: не было школы, не было образовательных учреждений и в близлежащих деревнях и селах, до которых при особенном рвении можно было бы ходить по несколько километров пешком в одну сторону – по высоким сугробам, сквозь метель и вьюгу, в паводок и непогоду.

В 1930 году вышло постановление о всеобщем начальном образовании, давшее импульс основывать повсеместно начальные школы с минимальным четырехклассным образованием, и в деревне за лето построили школу, но волна кампаний по ликбезу взрослого населения еще не дошла до этих мест.

Да, в Степановке не знали грамоты, не умели ни читать, ни писать, что отягчало работу приезжих агитаторов, с одной стороны. С другой стороны, деревня эта была малоземельная, со скудными наделами, и большинство дворов жили бедно, содержали по одной корове и одной лошади, а порой и только по корове, в неурожайные же годы, которые часто случались на уральской нечерноземной земле, жители испытывали муки голода. В общем и целом эта деревня, как и многие уральские села, влачила нищенское существование.

Потому обещания агитаторов – о механизации сельского труда, об упразднении голода, о взаимопомощи – казались им правильными и привлекательными. Они, как луч света, пронзающий тьму беспросветной жизни, манили вытянуть их из неволи – неволи, в которую заключили их теперь уже не помещики (коих когда-то было мало на Урале), не государство, а исконная нищета края и неправильное распределение земли и ресурсов.

Только одно смущало непросвещенные, мутные, будто заполоненные густой пеленой, умы, неспособные на сложные цепочки мыслей: лишь бы их не провели и не обманули, лишь бы обещания эти не развеялись, словно дым печной трубы в небе, который резвый ветер мгновенно смешивает с облаками и гонит прочь, как только они подпишут бумаги о вступлении в колхоз!

Так было и сегодня, в прохладный сентябрьский день, такой, когда свежесть разливается в воздухе, но еще не пророчит холода, потому что ни деревья, ни пестрые луга, где опадает душистый чабрец, доцветает таволга, иван-чай и мокрица, ни поля, ни леса не подернуты тенью увядания. Кругом все пестрит летним изумрудом, дороги обтянуты влажными лопухами, дурманящей полынью и подорожниками, качаются белые кудрявые березы, качаются липы и статные вековые сосны под тяжелыми порывами ветра, и многоголосый, слоистый шепот их отчего-то волнует сердце, как язык, которому внемлешь с восторгом, но в который никогда не проникнешь, как правда, которую жаждешь раскрыть, но раскрыть не можешь.

После вчерашнего обильного дождя огороды напитались долгожданной влагой, насытились яблони, груши, вишня, смородина, крыжовник. На дорогах сверкали лужи, застрявшие в колеях, и скользкая липкая грязь заполнила пути и тропинки. Но кони привезли на телеге районных агитаторов, которых здесь уже хорошо знали. Это были Солонков и Фатеев, невысокие, поджарые, отчего возраст их нелегко угадывался по лицам, – а было им чуть за тридцать. По сельским меркам, зрелые мужчины. Из-за сходства фигур и лиц они казались братьями. У обоих были голубые глаза и совершенно выгоревшие на солнце волосы, лишь чуть более темные русые усы выдавали естественный цвет волос: много солнечных дней они проводили в полях, в деревнях, много беседовали с крестьянами и казаками, разъясняя им новые порядки.

В Степановке внимали им если не с желанием, то с уважением. И сегодня все семьи в деревне сошлись на собрание.

Фатеев и Солонков дружно