Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

на работу в колхоз, в поле, и он согласился. Федор сам себя не понимал, но в душе что-то неуютно пенилось и бродило, рождая неосязаемые образы едких мыслей. «Неужто ревную?» – спрашивал он себя, и сам же отмахивался: быть того не могло, не такой была Аришка, чтобы одновременно двух любить и двух околдовывать! Так он увещевал себя весь день, но это досадное чувство постоянно возвращалось к нему, и ему вновь и вновь приходилось разубеждать себя. Весь день он был мрачен и немногословен.

Люди не зря поговаривали, что отец Михаил пробовал исследовать тайные ходы протестантского сбора: он действительно предпринял несколько попыток изучить их еще пятнадцать лет назад, когда только прибыл в Косогорье с молодой женой. Но все эти попытки не увенчались успехом: в сырых подземельях, построенных хоть и на века, обложенных широким камнем, не хватало кислорода, и факел довольно быстро гас, делая продвижение вглубь ходов невозможным, даже если бы Михаил терпел и едва дышал разреженным воздухом.

Прошло много лет; у отца Михаила подрастали один за другим дети, и он часто возвращался мыслями к этим тайным ходам. В самом сборе он бывал, хотя и изредка, но в подземелье больше не спускался.

Неожиданно в судьбу священника вмешался случай. Как-то раз вместе со старшим сыном Никитой он наткнулся в лесу на глубокую узкую дыру в грунте; на дне ямы валялась сырая земля, и казалось, будто местами отсвечивала ровная поверхность камня. Множество догадок, одна стремительнее другой, поразили ум пытливого священника. То ли это было высохшее и засыпанное русло реки, то ли высохшее русло подземной реки, но, быть может, был это и тайный ход, крыша которого обвалилась под действием многовекового гниения?

Отец Михаил и сам не мог до конца объяснить своей тяги к этим ходам, построенным четыреста лет назад для спасения литовского князя и его семьи в случае осады крепости. Времена были нынче неспокойные, и, хотя батюшку никто не трогал и ни в чем не обвинял, все же он знал, что не всем священникам пришлось легко, ведь до него доходили слухи о неожиданных и неоправданных арестах священнослужителей в разных селениях, о закрытиях церквей, порой даже о разрушениях храмов. Жители Косогорья, казалось, ничего не подозревали об опальном положении церкви и ходили в храм Покрова так же исправно, как и раньше. Да и председатель сельсовета относился к отцу Михаилу с таким же почтением, как и прежде, в царские времена, задолго до назначения на высокий пост, ведь священник не стал противиться советской власти, признал ее.

В тот день они сходили в приход за инструментами, а затем вернулись к провалу в земле. Отец Михаил спустился вниз в отверстие, где копал землю, Никита же поднимал наполненные ведра, опрокидывал их поодаль, а затем спускал пустыми обратно. Так постепенно они расчистили завал, который и открыл тайный подземный ход, пребывавший по-прежнему в хорошем состоянии. С тех пор они в течение многих месяцев в свободные от работы в огороде и поле дни составляли план ходов, выискивая такие же провалы в окрестностях Косогорья.

А сегодня, в холодный осенний день, пожар раскинулся по березовым рощам, по кудрям лип и дубов. Золотые хлопья листьев были разбросаны, словно чьей-то рукой подсыпаны, на зеленые лужайки, опушки рощ, дороги. Они шли с Никитой по лесу, и вдруг откуда ни возьмись от резкого порыва ветра проливался на землю золотой дождь – медленный, протяжный, легкий, словно листья парили в воздухе, а не падали. Пламенели красным верхушки деревьев, горели желтым уборы кленов, первыми вспыхивающих и разбрасывающих свой убор осенью, под ногами шелестел желтый ворох из костерообразных кленовых листьев. И куда бы ни бросили они взор – везде эти зубчатые, правильной формы, остроугольные желтые хлопья, словно вырезанные на одном станке, были разостланы по земле, по дорожкам, по тропинкам.

Чудно смотрелись крыши некоторых изб, припорошенные слоем кленовых листьев, словно их замело горящим снегом. Путники ныряли сапогами в желтый покров, словно в лужи, разлитые по земле, шелестящие и рассыпающиеся от шагов. До чего красив был этот покров, прелестен убор деревьев! И только неясный страх от странного предчувствия сдавливал грудь отцу Михаилу. Он думал: что же печального было заключено в этой увядающей красоте? Ведь должна же она восхищать, вдохновлять, но не тревожить! А потом вдруг понял: то было предчувствие, ожидание неминуемой зимы, медленно оголяющейся земли, черных обугленных веток деревьев, будущей серости, слякоти, грязи, пустоты, смертного сна природы.

Никита то и дело раскапывал среди вороха листьев грибы – то семейство груздей, то крепкий белый гриб с влажной пахнущей шляпкой, то нашел поганку с тонкой ножкой и прозрачной складчатой шляпкой. Он аккуратно складывал съедобные грибы в корзинку, которую нес на локте, а несъедобные разглядывал, удивляясь, какими красивыми делала природа ядовитые грибы.

В этот день отец Михаил поддался уговорам сына или же собственному мальчишескому голосу внутри, еще не заглушенному ни жизненным опытом, ни седыми проблесками в длинной черной бороде и густых смоляных волосах. Кто знал невысокого, но сильного отца Михаила, привыкшего к тяжелому труду в поле и огороде, знал, что тот был не всегда серьезен, как на проповедях, но и любил пошутить, был улыбчив и порой слишком легко относился к суровой, наполненной тяготами и лишениями жизни.

Так они с Никитой впервые решились спуститься в один из ближайших к крепости провалов, располагавшийся не так далеко от берега мелководной реки и перекинутого через нее моста, и пройти по нему до самого сбора. Запах плесени, сырости, влажной земли и гниющих корней пробивал ноздри, дурманя голову, но факел не гас, и это придавало им бодрости и решимости. Они продвигались вперед в звенящей тишине под сводом каменной кладки, придавленной сверху березовым лесом и так и грозившей в любой момент обрушиться и навсегда укрыть их в объятиях земли.

С утра Тихон Александрович был сам не свой: все мерещилось ему, что кто-то зашел во двор, что его кличут, что кто-то крадется вдоль забора и пытается проникнуть через заднюю калитку в огород и во двор. Вдруг привиделась ему тень за старой толстой яблоней, широко раскинувшей над простором огорода прореженные золоченые ветки. Совесть и страх – перед небесами и перед советской властью – клещами впились в немощное сердце и толкали его действовать, не сидеть на месте. Но как было действовать, как?

Чем более он хмурил седые брови, чем более бранил старую жену, которая, словно нарочно, не угадывала сегодня желаний мужа по одному его