Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

батракам, бил жену и детей, однако чем более приближалось осознание неизбежности смерти, тем более набожным и осторожным становился Тихон Александрович и уж только бранил жену и не обижал внуков. К тому же он был уверен, что его как старика не станут раскулачивать, дочерей он давно выдал замуж, а сыновей вместе с семьями отселил, выделив им не столь большие участки, чтобы их не наказали за его богатства. – Вразумить, образумить, запугать – это еще куда ни шло, ведь все во благо этим глупым доверчивым мужикам, которые уши развесили перед советской властью, но то, что ты задумал…

– Если мы не разделаемся с кем-то из самых активных крестьян, с председателем или еще кем-то, то они не одумаются! Так легко их не остановить. – Лука Яковлевич искусно прятал злость под шершавым, шипящим и до того вкрадчивым голосом, что так и хотелось согласиться с ним. Но Тихон Александрович уперся, словно баран, и не хотел уступать. Его начали увещевать и молодые ребята, Лука Яковлевич пытался найти подход к нему, но старик никак не соглашался, настаивая на своем: никаких убийств. Долго бились они, не находя согласия.

– Ну хорошо, Тихон Александрович, – наконец с глубоким вздохом проговорил Лука Яковлевич. А затем, стрельнув смеющимися глазами, махнул рукой, как бы подтверждая свое согласие на более гуманные условия. И до того у него это ловко получилось, что подозрительный старик поверил ему. – Твоя взяла! Переловим по очереди ребят из инициативной группы да вправим им мозги, но по-божески… припугнем хорошенько, чтоб впредь неповадно было. Завтра вечером начнем с Арсения Котельникова, уж больно он активно всех агитирует…

– Во сколько? И где? – спросил Тихон Александрович.

– Вечером, когда он уходит из полей, где ловит мужиков и агитирует, переходит реку и идет в поселок, где продолжает агитировать уже по домам.

– Стало быть, на речке, на мосту засаду устроим?

Лука Яковлевич хитро сощурил глаза и ответил, помедлив:

– Да, именно там.

– Добро, – сказал Тихон Александрович.

Вскоре все разошлись в разные стороны, лишь Алексей Котельников, Петр Савельев и Иван Савельев спрятались в пристройке к дому – там, где их укрывал от следователя Лука Яковлевич. Осторожные шаги остальных поглощала тишина туманной ночи, и лишь отзвук посоха Тихона Александровича, стучащего по пыльной дороге, выдавал заговорщиков. Но ночь была покойна, лишь изредка слышались легкие шорохи скотины в сараях да редкие пофыркивания сонных лошадей, и все они остались незамеченными людьми: взирали на них лишь горящие свечи кошачьих любопытных глаз, понатыканных по краям ворот и крыш, и неуютная жидкая лунность, растекшаяся вдруг в небе и очертившая формы домов, заборов и деревьев, прыснувшая каплями на закрытые лепестки непритязательной белой ясколки, цветущей осенью у заборов и по канавам, когда на несколько минут ветер развеял облака и открыл бездонные глазницы звездной пропасти.

На следующий день председатель сельсовета Яков Петрович Савельев пришел в избу к родственникам Арины Котельниковой, приютившим ее семью, и стал просить ее продолжить свою работу в инициативной группе. Он открыл ей то, что не доверял еще никому: он возлагал огромные надежды на весну тридцатого года, потому что прошел слух, что уже в апреле–мае учредят МТС именно в их районе, то есть поставят первую партию техники. К этому моменту необходимо было уговорить как можно больше дворов вернуться в колхоз и начать обучение по специальностям трактористов, ремонтников, механиков.

Арина внимательно и нерадостно смотрела на председателя, разглядывая его и думая о чем-то своем; взгляд ее был чересчур мрачен для такой юной девушки. Яков Петрович был известный добряк, человек, не таящий зла на людей, с большими чистыми карими глазами, к которым так не шли сухие прожилки морщин на его немолодом лице. Как же тяжело было подвести его, как тяжело отказать!

Арина, уставшая от всего, что навалилось на нее за последний месяц: бесконечных хождений за крестьянами, уговоров, разговоров, выслушиваний порой и грубостей, работы на обгорелом участке, поджога коровника, а также подпорченного здоровья в пожаре, ведь она все еще кашляла, как бы ни отпаивали ее молоком, – хотела отказаться. К тому же она не представляла, как воспримет ее решение Федор, с которым они теперь проводили все дни с самого утра, тот самый Федор, который каждый день приходил на их участок, чтобы помочь ее семье, – разве можно было так поступить с ним? Потому Арина слушала председателя и качала хорошенькой головой, не произнося ни слова.

И все же внутри нее происходила невидимая, но стремительная борьба: другой голос перечил первому и говорил, что существовала не только она с ее личными интересами, были цели и выше ее, больше ее, значимее ее. Да и на обгорелых участках основная работа была сделана, и необходимость в женском труде почти отпала. Нужно было покупать лес, ставить сруб. Председатель сельсовета обещал, что средства выделит колхоз, лес привезут сразу для всех, и вот тогда работа закипит.

По дому уже бегали дети родственников, хозяйка вместе с дочерью накрывала на стол, все готовились к работе, осенний тусклый утренний свет наполнял низкую избу. Все они – взрослые и дети – то и дело поглядывали на Арину, и она не знала, что ждут от нее эти люди, какой ответ.

Голос совести, чистой и ясной, как утренняя роса на холодных листьях, набирал в ней силу, притупляя личные желания и поползновения; он не позволил ей вымолвить необдуманные слова: колхоз нуждался в ней, в ее способностях убеждать и вести за собой. К тому же, когда Арина работала в инициативной группе, она чувствовала собственную значимость.

Последнее, быть может, сыграло немалую роль в ее решении, но разве это было важно теперь? Да, она любила и себя тоже, и для себя хотела быть нужной людям, для себя хотела быть причастной общему делу. Потому она дала свое согласие, одновременно сказав мысленно, что Федор должен понять ее. В мечтах ее он представал не по годам мудрым, непогрешимым, неспособным на ревность, злость и затаенные обиды, вероятно, поэтому-то она так легко решила за него.

Когда они еще не знали ссор, когда их подлинный характер был неизвестен друг другу, как легко было предполагать, что каждый из них с полуслова будет понимать друг друга отныне и впредь, – неопытные, юные, они еще не ведали, сколько выяснений предстоит, прежде чем они научатся читать мысли друг друга.

Однако, когда Федор пришел на ее участок, не нашел ее и узнал, что Арина ушла с Арсением, он отчего-то смутился и раздумал работать на пепелище. Брат позвал его