Мемуары мавра - Лайла Лалами

Знакомый таможенник клялся, что собственными глазами видел, как португальские каравеллы уходили из Аземмура, увозя по две сотни девушек и женщин каждая в Севилью на продажу в качестве домашней прислуги и наложниц. С тех дурных времен и пошла поговорка – «когда говорит живот, разум молчит».

Настал день, когда сыновья аль-Диба отказались от моих услуг, чтобы нанять своего родственника, юношу, только что приехавшего из деревни, и мне пришлось присоединиться к растущему числу праздного люда в Аземмуре. Сколь преувеличенно я гордился своими достижениями, столь же стыдился я этой неудачи. Я не сказал родным, что потерял работу. Вместо этого я ходил от одного купца к другому, надеясь заинтересовать их своими умениями. Но мои связи не помогли, потому что многие собратья по торговле находились в не менее тяжелом положении.

В довершение всех бед снова заболел отец. Ему стало трудно подниматься по лестнице на крышу, откуда он любил смотреть на корабли в гавани, а мускулы его рук и ног часто непроизвольно дергались. Иногда у него случались настолько ужасные судороги, что матери приходилось удерживать его за руки и за ноги. Я приводил разных врачей, но никто не знал, что с ним. Вскоре он совсем перестал работать, и утрата его заработков, пусть и скромных, очень сильно ощущалась в доме. Мать раз в неделю ходила к гробнице Абу-Шуайба, чтобы попросить святого о заступничестве, но с каждым днем отцу становилось только хуже. Уже через несколько месяцев ему уже требовалась помощь, чтобы встать с кровати, лечь в нее или сходить в туалет.

Мы все надеялись, что следующий год принесет облечение, но и в 929 году Хиджры засуха продолжилась и урожай был скуден. На этот раз старики цокали языками и приговаривали, что голод – это кара за наши прегрешения. Они жаловались на алчность мужчин, распущенность женщин, непослушание детей, продажу вина в трактирах. «Как Аллах покарал фараона и народ его голодом, – говорили они, – так и на нас Он обрушил бедствия». Во всех мечетях Аземмура произносили пылкие проповеди, и каждый проповедник находил новый грех в том, что раньше считалось удовольствием.

– Имам предупреждал об излишествах в украшении, – однажды сказал я матери, войдя в дом.

– Каждой истории нужен свой злодей, – мрачно отозвалась она, размешивая соль и зиру в горшке, в котором варились куриные кости – вся наша трапеза в тот день.

– Но ты же не одобряешь украшения, показывающие гордыню, – ответил я.

Я вспомнил, как ей нравилось работать на свадьбах и как неодобрительно отзывался об этом мой отец. Все-таки годы религиозного образования наложили на меня свой отпечаток, потому что теперь я упрекал ее в этом, умалчивая о собственных прегрешениях.

– Я предпочитаю не указывать пальцами, – ответила она. – А то однажды укажут и на меня.

Она налила похлебку в миску и прошла мимо меня через залитый солнцем дворик к спальне отца. Он начал отказываться от той скудной пищи, которая у нас была, настаивая, что ее следует отдать моим младшим братьям, которые за лето опасно исхудали. Каждый день мать садилась у постели отца, держала его за руку и уговаривала поесть или попить, но его губы оставались сомкнутыми.

Неизбежный конец наступил в месяц Рамадан того же года. Мы обмыли его, отнесли закутанное в саван тело в мечеть, прочитали над ним суру Йа Син, но лишь в тот миг, когда первый комок сухой земли упал на безупречно белый саван, осознание его смерти пронзило меня, словно кинжал. Мой плач оказался таким неожиданным и громким, что дяди, вероятно опасаясь, как бы я не прыгнул в могилу следом за ним, бросились меня удерживать.

– Не теряй голову, – говорили они. – Смерть – это часть жизни.

Но я продолжал кричать и бить себя в грудь, пока они не утащили меня домой, внеся через скрипучую голубую дверь, как когда-то внесли меня еще во младенчестве. Мне казалось, что у меня отняли всю мою жизнь. Я почти не выходил из дома все сорок дней траура, читая Коран и молясь о душе моего отца. Он умер, так и не сказав мне, что думал о выборе, сделанном мной в тот судьбоносный день во дворе нашего дома в окружении остатков праздника. О моем превращении из ученого в купца он не высказывал ни упрека, ни одобрения, а я был так самодоволен, что даже и не пытался узнать его мнение. Годами я отвергал его советы, а теперь, когда его не стало, мне хотелось их услышать больше всего на свете.

Когда минули сорок дней траура, в дом вернулась Зейнаб с дочерью. Муж Зейнаб утверждал, что развелся с ней, потому что она не принесла ему сыновей, но мы с матерью знали, что он это сделал, потому что не мог больше содержать ее и ребенка. Мой дядя Абдулла и тетя Аиша уехали жить к старшей дочери, второй жене богатого таможенного чиновника, оставив нас наедине с трудностями. Когда дядя Омар уехал из города с одним из друзей, наша катастрофа стала окончательной. После смерти моего отца семья развалилась так стремительно, что я часто задумывался: не был ли он той тонкой нитью, что так долго связывала нас?

Теперь в нашем доме жило пять голодных и несчастных душ, и ответственность за всех лежала на мне. Я больше не мог скрывать правду от матери. Но когда я пришел к ней с признанием, она не удивилась, потому что наш сосед Муса уже принес ей весть о моем обмане, как несколько лет назад сообщил о моих визитах в красный дом на краю города. Мне было больно видеть разочарование в ее глазах. Казалось, я воплощал в себе все те пороки, о которых меня предупреждали отец и мать: торговец людьми и вероотступник.

Чтобы искупить свои грехи, я пытался обеспечить семью единственным известным мне способом. Я продал ковры и сундуки, купленные с такой гордостью всего несколько лет назад. Я помог матери продать ее золотые браслеты, а сестре – ковер, который она ткала два года. Каждый раз денег хватало на несколько дней, иногда – недель, а потом мы снова обыскивали весь дом в поисках чего-нибудь, что можно было бы продать или обменять. Я был так занят этими делами, что вести о землетрясении в Фесе дошли до меня только тогда, когда на другом берегу Умм-эр-Рбии появились беженцы, раскинувшие шатры вдоль реки. Они брались за любую работу, заполонили наши рынки и просили милостыню у мечетей.

Я начал бродить в одиночестве по переулкам старого города, словно где-то там