Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Но ведаю, пресветлый князь,– запинаясь ответил Тишка, побледневший при одном взгляде на пылающее бешенством лицо Василия.– Еще покойный родитель твой запретил мне к этому ларю касаться. Я никогда и близко до него не подходил.

– Позвать дворецкого!

Через минуту, в сопровождении Тишки, в опочивальню вошел взволнованный Федор Иванович, которому постельничий по дорого успел сообщить, в чем дело.

– Куда девалась грамота из этого ларца?– грозно спросил Василий.

– Не ведаю, батюшка князь,– ответил старик.– Я к ней николи не осмелился бы и притронуться.

–  Все вы святые! – крикнул Василий.– А грамота сама, что ли, улетела?! Опричь меня, только вы двое сюда вхожи, ваш, стало быть, и ответ! Коли сей же миг не сыщется пропажа, обоим велю головы снять!

– В животах наших ты волен, княже,– с достоинством ответил Федор Иванович.– С детских лет и я, и Тихон служим твоему роду честно, и не чаяли мы дожить до того, что ты худое на нас помыслишь.

– Прости меня, старик,– несколько успокоившись, сказал Василий,– ни на тебя, ни на Тишку я и в мыслях не имел. Лишь о недогляде вашем речь моя была. И грамоту эту надобно сыскать чего бы то ни стояло. Как мыслишь

ты, кто мог совершить такое подлое дело?

– Ума не приложу, княже. Ведь не то что в опочивальню твою, а и в смежные горницы, окромя тебя да Никиту Гаврилыча, почитай, никто не заходит.

– Ну, о Никите Гаврилыче тут и разговору быть неможет! Припомните оба, не захаживал ли сюда еще кто?

– А ты, княже, когда в последний раз тую грамоту в руки брал?

– Невдолге после кончины батюшкиной,– немного подумав, ответил Василий,– так, должно, в половине ноября.

– Стало быть, тому уже месяцев восемь, как ее унести могли. А может, ты запамятовал? Не доставал ты ее, часом, в тот день, когда звенигородский князь тебе крест целовал?

В мозгу Василии молнией мелькнуло подозрение на князя Андрея: ведь это он пожелал целовать крест не в крестовой палате, а перед лицом Архангела, в опочивальне! Но вспомнив все обстоятельства дела, Василий тотчас отбросил эту мысль. В опочивальне было тогда много народа,– все вместе вошли и все вместе вышли, – Андрей Мстиславич один тут не оставался и в тот же час уехал. Да и зачем ему эта грамота, коли он по своей доброй воле крест поцеловал и его, Василия, право признал полностью и при многих свидетелях? Нет, это не он сделал!

– Я в тот день грамоты не вынимал,– ответил Василий,– и была ли она в ларце, не знаю. Может и прежде ее унесли. Припомните добро, не входил ли кто в опочивальню до того или после?

– В светлое Христово Воскресенье отец Аверкий захаживал, святой водой кропить,– подумав, сказал Федор Иванович.

– Ну, это не к делу! А не был ли еще кто?

– Воевода Алтухов, Семен Никитич, однова наведывался, тебя искать. Только в ту пору я сам был в опочивальне.

– Хотя бы и не был, на Алтухова помыслить нельзя. Значит, кто-то еще сюда лазил, и притом в тайности.

– Вспоминается мне,– нерешительно сказал Тишка,– кажись, невдавне до приезда князя Андрея Мстиславича, отлучился я как-то по нужде из опочивальни, а когда воротился,– в ту самую минуту оттедова боярин Шестак выходил.

– Шестак!-воскликнул Василий.– Что же ты сразу о том не сказал?

– Запамятовал я, всесветлын князь. Только вот сейчас, как стал думать, так и всплыло в памяти.

– А в руках у боярина в ту пору ты ничего не приметил?

– Ничего не было, батюшка, в том крест целовать готов!

– Ты хоть спросил его, что он в моей опочивальне делал?

– Спросил. Ответствовал, что тебя ищет.

– Покличь-ка сюда Никиту Гаврилыча!

Ташка бегом кинулся исполнять приказание и сейчас же возвратился в сопровождении Никиты, который ожидал на крыльце выхода князя.

– Никита,– сказал Василий,– сыщи немедля боярина Шсстака и приведи сюда! Да ежели он станет вилять либо упираться, бери его силой!

– Будет исполнено, княже, – ответил Никита и быстро вышел из горницы.

В ожидании Шестака Василий зашагал по опочивальне, снова наливаясь безудержным гневом. Что грамоту украл именно Шестак, у него не было теперь никаких сомнений. Шестак его ненавидел, он старался настроить против него удельных князей, он посылал к ним каких-то таинственных ночных гонцов. Зачем своровал он эту грамоту сейчас, когда Василий уже княжит,– о том надобно подумать… Не для того ли, чтобы потомков его лишить права на княжение? От такой гадины всего можно ждать! «Ну, погоди, козлиная борода, ты у меня еще пожалеешь, что на свет народился!»– подытожил он все эти мысли, как раз в тот момент, когда в опочивальню вошел боярин Шестак, довольно невежливо подталкиваемый сзади Никитой.

Шестак, когда к нему явился княжий стремянный и почти силой повел во дворец, в первую минуту порядком струсил. Но по дороге взбодрил себя мыслями о том, что Василий княжит последний день и так или иначе – песня его спета. Что именно стало известно князю, боярин не знал, но решил отрицать все начисто и прикинуться оскорбленной невинностью. В соответствии с этим решением, едва переступив порог опочивальни, он обиженным тон ом заявил:

– С каких это пор твои слуги, князь, начали карачевских бояр хватать? Такого еще, кажись, не было на Руси!

Василий с яростью взглянул на Шестака. Перед ним, вспыжившись, с животным страхом в глазах, стоял маленький ничтожный человечек, не по заслугам занимающий в стране самое завидное положение, стяжавший огромные богатства и все же с легким сердцем готовый предать его государя, залить родную землю кровью и совершить любую подлость. И с таким еще церемониться!

– Не бывало?– со злой усмешкой переспросил он. – А еще не то будет: карачевский боярин повиснет на воротах, ежели не возвратит грамоту, лежавшую вот в этом ларце, и не скажет, зачем он ее оттуда своровал?

– Да ты что, князь?– побледнев, но выдерживая взятый тон, промолвил Шестак,– Какая грамота? Да я после смерти родителя твоего и близко тут не бывал!

– Тишка! – крикнул Василий. – Видал ты нынешней зимой, как боярин из моей опочивальни выходил?

– Видал, пресветлый князь!

– Что теперь скажешь, боярин?

– Скажу, что врет твой холоп либо кем научен! закричал Шестак,– Может, сам он ту грамоту украл, а на меня валит! А ты по холопскому навету бояр хватаешь и смертию им грозишь! Да за такое поношение чести моей я к самому великому хану…

Шестак не успел кончить: шагнув вперед, Василий схватил его за бороду и затряс так, что голова