«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

суровом, с желваками, лице, увенчанном седым ежиком. Камбэ-сан, напротив, маленький и упитанный, с круглой живой мордочкой, с маленькой лысинкой на макушке, вечно сам собою довольный. Эти двое, собственно, и управляют установкой, местный персонал до пульта не допускают. Один только я имею право хотя бы находиться в этой комнате. Мне оказано доверие, я отобран из сотен кандидатов. Хотя мои обязанности особой квалификации не требуют. Сказать по правде, не требуют никакой квалификации. В моем распоряжении — одна-единственная кнопка, но и ее даже я нажимаю не по своей инициативе, а по распоряжению многоуважаемого Накаямы-сэнсэя.

Вот еще несколько секунд, и он, я знаю заранее, развернется на своем вращающемся кресле и, почти не двигая лицевыми мускулами, бесстрастно скажет: «Еку декимасита. Михаиру-сан, онэгаи си мае» — мол, давай, теперь твоя очередь действовать. Вообще-то буквально эту фразу скорее следует переводить так: «Вот и хорошо. Уважаемый Михаил, теперь вы окажите божескую милость». Но это все равно что переводить русское слово «спасибо» как «спаси тебя Бог».

Разговорный японский плюс русский медицинский диплом — сочетание редкое, спасибо папе-физику, который девять лет проработал инженером в японском ядерном центре в Цукубе, а я тем временем учился в японской школе. Оно, это сочетание, и определило мой успех в конкурсе на замещение должности дежурного врача в Клинике переливания в Полуденном Кондасе.

Наша клиника — единственная за пределами Японии. До нас было еще три: в Париже, Мехико и Гейнсвилле, штат Флорида. Их пришлось закрыть из соображений безопасности и местной политики. Хуже всего пришлось во Флориде, где активисты «Объединенного движения защиты жизни и против абортов» застрелили дежурного врача и двух операторов «для предотвращения и в возмездие тысяч убийств страждущих и нерожденных». Наша клиника потому и построена в Полуденном Кондасе, в ста километрах вверх по Каме от Перми, да еще и на другом берегу. Все сто километров — леса. Зимой к нам можно добраться только вертолетом, летом еще водный путь открыт, да лишь подплывете вы к пятидесятиметровому глинистому обрыву, вверх по которому ведет хлипкая деревянная витая лесенка, так и ахнете. В общем, устроителям массовых беспорядков здесь не развернуться. Да и «Движение защиты жизни» в нашей стране не популярно, разве что в Питере имеет кое-каких сторонников. Короче говоря, глушь у нас. Зато и красота же, особенно безветренным летним деньком. Приляжешь, бывало, над обрывом в малинничке, тайга на том берегу километров на пятьдесят просматривается. Ленивая Кама лежит внизу, наш красно-золотистый обрыв и белоснежная башня клиники в ней отражаются, а с верхнего плеса потихоньку выдвигается очередной плот с Тюлькинского сплавного рейда. И неясно, где и что жужжит — то ли вон тот крохотный катер, то ли стрекоза в малиннике, то ли просто в ухе.

Итак, доставляют нам больных из Перми на вертолетах, причем привозят и увозят по одному, конфиденциальность соблюдается. Делаем здоровыми людей, страдающих злокачественными опухолями, неизлечимыми пороками сердца, ложными суставами. Список недлинный, но впечатляющий. Конечно, можно было бы и от насморка избавлять, но кодекс операторов, так называемая Яриката, строг, он включает только неизлечимые болезни, приносящие невыносимые страдания или угрожающие быстрой смертью. После долгой процедуры, включающей тщательное обследование в одном из разбросанных по всему миру опорных пунктов, у больного наконец берут мазок, нотариально оформляют согласие на Переливание и назначают день операции. Затем, на основе одной из клеток мазка, за два примерно месяца, выращивают клон-форму — абсолютную копию больного, только здоровую и безмозглую. В том смысле безмозглую, что при ускоренном клонировании развитие центральной нервной системы блокируется. Имеем как бы полуживого однояйцевого близнеца. Но без всякого там рака или тем более ложного сустава. Остается провести операцию Переливания. За этим больные являются в клинику лично.

Вот как раз сейчас, в черной полости операционного стола, в сильном магнитом поле, слой за слоем, с микронными интервалами, снимается картина распределения плотности состояний протонов в клетках больного. Все нервные процессы сводятся к изменениям электронной плотности на границах клеток — вот прибор и прощупывает электромагнитным излучением объем тела, отмечая группы атомов водорода, ядра которых, протоны, резонируют на определенной частоте, отвечающей соответствующему электронному окружению. В точно таком же столе в соседней комнате лежит клон-форма, и в нее путем обратного протонного магнитного резонанса синхронно переливается жизнь, а при считывании головного мозга — само сознание.

За всем этим технологическим процессом и наблюдают операторы Накаяма и Камбэ. Как только компьютер подтвердит, что переливание прошло успешно, настанет моя очередь Я нажму свою кнопку и уничтожу больное тело высоковольтным разрядом. Этого требуют высокие принципы Кодекса операторов Ярикаты. «Члены семьи ждут возвращения своего родственника в здоровом состоянии. Это и должно произойти. Больше ничего не должно происходить. Для этого вы, Михаиру-сан, должны выполнить свой долг, следовать Ярикате, как предусмотрено в соглашении между нашими странами о статусе Клиники переливания, где все операции выполняются японским персоналом, но последний долг следует исполнить врачу — соотечественнику больного», — как будто вновь я слышу слова Накаямы-сана на собеседовании год назад.

Вот я и тычу пальцем в кнопочку, иногда три или четыре раза в день. Работенка довольно нудная. Надо сказать, что в самой Японии такая должность не предусмотрена. В клиниках переливания в Токио, Осаке и Окаяме больному сообщают об успешном переливании, поздравляют и предлагают стаканчик синоми — напитка смерти, который с полным сознанием правильно исполняемого долга больной и выпивает. Жизнь продолжается! А вот европейцы, американцы и прочие, оказывается, не в состоянии правильно осознать свой этический долг и следовать Ярикате, что японцев, кстати, безмерно удивляет…

Что-то они зашушукались там. Камбэ-сан тычет пальцем в табло, доказывает что-то Накаяме. Накаяма наконец повернулся ко мне, с выражением досады на обычно бесстрастном лице, во всяком случае в уголках рта залегли многозначительные складочки.

— Сбой в прохождении подтверждения, — сказал он. — Техники на линии говорят, что придется подождать не менее двадцати минут, пока они прозвонят все коммуникации.

— Пациентка за это время свихнется почти гарантированно! — взволнованно отреагировал я. — Этот проклятый нимб должен уже подползать к подбородку.

Нимб — так мы называем отвлекающее устройство, которое создает светящийся диск, медленно ползущий от пяток пациента в направлении головы. При подготовке больных им объясняют основы Переливания и протонного магнитного резонанса, это неукоснительный принцип Ярикаты. Ясно, они понимают, что, как только приборы отсканируют головной мозг, больному телу настанет конец, и с этого момента сознание продолжится в бывшей клон-форме. Нимб движется на самом деле гораздо медленнее настоящего фронта сканирования. Процесс уже закончен, а больной все еще видит свечение