А дом наш и всех живущих в нем сохрани… - Адрей А. Сорокин

Что дальше? Родригесу отвалили кучу денег, чтобы он довез подрывника тайными тропами к базе. Но кто пойдет с бомбой? Хавьер предложил тебя. Молодой, красивый, необстрелянный. Тем более ты из мигрантов – подозревать тебя никто не будет.

Кровь прилила к лицу Мигеля, когда он вспомнил загадочное поведение Хавьера утром в Санта-Роса. Вот дурак, повелся на поиски чудовища!

– Амиго, ты понимаешь, это война. Революция за правое дело. Так бывает. Тем более что специально тебя никто не подставлял, все надеялись на чудо. Ты бабахнешь лабораторию. Родригес довезет тебя обратно, получит свои деньги и переправит тебя к нашим. Никто ж не думал, что база с воды будет так серьезно охраняться. Туда из местных никто не суется, боятся хозяина Науэль-Уапи. Вон тетю Исабель спроси, она тебе расскажет, как он регулярно жрет мапуче, самых красивых девушек ему раньше свозили. Давным-давно, еще до Перона.

– А если бы я погиб?

– А если бы погиб, тебя бы объявили настоящим героем. На поминки приехал бы сам Че. Салют бы в твою честь простреляли в небо, в горах.

– Ты смеешься?

– Я?! Я как только тебя увидела, потом плакала всю ночь. Сразу поняла, что тебя, как ягненка, в жертву отдают. У тебя ж на лице написано – не боец ты. Я еще тогда Хавьеру сказала, что на верную смерть тебя посылают. А он, сука, огрызнулся. Нервный он. Я за тебя молилась все дни. А когда наши сообщили, что тебя в гарнизоне будут судить, сразу девок своих собрала. Есть у нас тут своя бригада для влияния на солдат. Сорвалась и сама приехала. Хорошо, что тетя Исабель никогда мне не отказывает.

– Так вы все здесь партизаны? А почему мне Хавьер все не рассказал?

– Ты что, дурак? Хавьера за тебя награда ждет! Виданное ли дело – отвлек внимание легавых от самого Масетти, командора народных партизан! Хавьер твой давно уже по ту сторону гор.

– А чего вы добиваетесь?

Роза вздохнула.

– Каждый своего. Свободы, может. Но и свободу все понимают, как получается. Рассвет уже. Давай спать. И, пожалуйста, ты на свободу не рвись. Тетка Исабель тебя устроит, к ней гости не ходят, а легавые на нее не подумают, если, конечно, меня не выследили. Я пару дней с девочками поживу для отвода глаз. Они, конечно, бросятся тебя искать, а ты сиди здесь.

Мигель остолбенело слушал Розу. Все, что она сейчас ему рассказала, было похоже на чей-то чужой мир. Глаза слипались от усталости. За окном небо становилось розово-серым.

– И еще, амиго. – Роза поднялась, подоткнула цветастую юбку и посмотрела в окно. – Дай я тебя поцелую.

Мигель закрыл глаза и почувствовал на щеке теплые губы Розы.

– Храни тебя Великий Нгенечен.

Глава 8

Москва, 1939 год

Москва в тот год была очень красивой. Расширялись старые улицы, строились новые дома. Василию Платоновичу как видному общественному деятелю уже обещали новую квартиру в доме академиков на Ленинском. Далековато, конечно, от центра, зато квартира новая и просторная. Да и жизнь на проспекте имени вождя мирового пролетариата по нынешним временам можно расценивать как проявление почета и уважения со стороны руководства. Соседями обещают быть не вчерашняя голытьба, которая нынче отовсюду повылезала на руководящие посты от партийных ячеек до крупных производств, а настоящие ученые, академики. Дом для них и строится. Большой и красивый, такой, чтоб советскую науку поднимали, не думая о бытовых проблемах. Василий Платонович хоть и не был ученым, однако трудом на ниве искусства почести себе вполне заслужил. Такими словами увещевал Пантелеева новый начальник Комитета по делам искусств при Совнаркоме ССР Михаил Борисович Храпченко.

– Михаил Борисович, спасибо за доверие, – мямлил Василий Платонович, не понимая, к чему клонит «литературовед». Храпченко недавно пришел к ним в контору, а поскольку всю жизнь занимался литературой и языком, за глаза его прозвали «литературоведом».

– Василий Платонович, я тут с коллегами пообщался, да и сам знаю вашу дотошность. Удивлен, что вы настолько въедливый критик… – Тут Пантелеев содрогнулся, уж не написал ли он где чего-то крамольного про товарищей по партии, но Храпченко улыбнулся. – Въедливый, конечно, в хорошем смысле. Нам такие люди нужны очень. Мы же искусством занимаемся, а это, скажу я вам, передовой фронт борьбы за сознание масс. В нашей стране все, слава Бо…, хм, благодаря партии и правительству, все хорошо, а вот международная обстановка, сами знаете, неспокойная. А как повлиять на людей без оружия? – Храпченко на секунду замолчал, и Пантелеев лихорадочно начал думать, как ответить на поставленный вопрос, но председателю ВКИ[24] ответ был не нужен. – Очень просто повлиять – с помощью искусства! Значит, мы с вами, Василий Платонович, именно здесь стоим на страже сознания наших людей.

– Согласен, Михаил Борисович, – успел кивнуть Пантелеев, пока Храпченко переводил дыхание в своей речи.

– Но мы работаем не только с теми, кто искусство, так сказать, потребляет, но и с теми, кто его создает! – Храпченко повернулся к своему тяжелому письменному столу и схватил огромную бумажную папку. – Вот здесь они! Творцы! Художники! Создатели искусства будущего! Наша задача – направить их в русло настоящего искусства! Искусства, которое будет воспевать победы и завоевания социализма, нового общественного строя на благо нового человека!

– Очень убедительно, Михаил Борисович, – снова кивнул Пантелеев. Он не так часто общался с новым руководителем главка и не ожидал, что предложение о переводе на работу в организованный «киношный комитет» – Комитет по делам кинематографии при Совнаркоме – превратится в пламенную речь начальника. Василий Платонович даже не собирался сопротивляться: раз партия дала задание, надо выполнять, какие здесь могут быть споры? Всем известно давно, что кино – важнейшее из всех искусств. Это на заре просвещения масс люди боялись белого экрана, а сегодня все совсем не так. Сегодня кино – не просто искусство для развлечения, это мощный инструмент партии и правительства! С ним мы построим светлое будущее не только для нашей страны, но и для всего мирового пролетариата!

Пришлось Василию Платоновичу дрожащими зубами проклацать этот дурацкий монолог. Кто знает, какая серая папочка на него у Храпченко собрана. Сам он ничего особенного за собой не замечал, но он и не специалист в таких вопросах. Там, наверху, люди знающие, лучше него разбираются, что такого «особенного» ему в вину поставить.

– Значит, договорились! – Храпченко облегченно откинулся в широком кресле. – Я в вас, Василий Платонович, не сомневался. С понедельника приступайте. В новом, так сказать, качестве жду от вас покорения вершин советского кинематографа.

Полдня Василий Платонович Пантелеев ходил сам не