Чайный дворец - Элизабет Херман

«мертвое» время, когда рыбаки спали, с сеткой и корзиной. Лене всегда была одной из последних, кто, задрав подол юбки, возвращался по ледяной воде перед наступающим приливом. Тем временем мужчины разводили большие костры, чтобы сварить креветки, которых потом везли на рынок в Гретзиль.

Заработать на этом удавалось немного – несколько белых пфеннигов, но если повезет, то и штубер или пару грошиков.

Ткачи, фермеры, рыбаки – каждый ревностно следил, чтобы никто не лез в их дела и не портил бизнес. Несколько недель назад Генри купил старую лодку, потратив на нее все сбережения, что было большим риском. Безногий на рыбацкой лодке? Долго он не продержится… Но пока его оставили в покое. До несчастного случая он был матросом, а рыбачить еще только учился. Улов был совсем скудным, и креветочная ловля оставалась единственным более-менее надежным источником дохода.

Раньше на рынке стояла мать, Ренше, в то время как Лене после тяжелых часов на отмелях оставалась дома и занималась садом и хозяйством. Но последние две недели показали, что этого уже недостаточно. Силы Ренше угасали, живот рос, днем она чувствовала себя уставшей, а ночью не могла заснуть. «Еще один рот кормить», – презрительно сказала кожевница, бросая осуждающий взгляд на соседей.

– Там корабль, – прошептала Лене, чтобы не разбудить Ханну. – Надо идти.

Голубые глаза Зейтье засверкали, и на ее лице появилась смесь искреннего сочувствия к бедным душам в море и неудержимой жажды приключений. Все говорили, что они с Лене похожи как две капли воды: светлые волосы, голубые глаза, вздернутые носы и одинаковые высокие лбы, жилистые руки и тонкие ноги. У них не было зеркал, но, глядя на раскрасневшееся от сна лицо Зейтье, Лене казалось, что она видит себя несколькими годами ранее. После Лене мать потеряла троих детей, поэтому разница в возрасте между ней и младшими сестрами была такой большой: Лене было восемнадцать, Ханне – двенадцать, а Зейтье – восемь. Ожидание еще одного ребенка, конечно, было поводом для радости, но это также означало еще один рот, который нужно кормить.

– Пираты? – взволнованно прошептала Зейтье.

– Скорее ваттшип, застрявший в наших болотах. А теперь спи.

– Не могу!

– Тогда полежи и помечтай о чем-нибудь хорошем.

Каждый час сна – это час без голода. Лене осторожно переступила через мать. Едва она покинула постель, как ее схватила горячая рука.

– Корабль?

Мамин голос звучал хрипло. Лене наклонилась и провела рукой по ее влажному от пота лбу. У нее был жар – еще один повод для беспокойства.

– Отец хочет выйти в море и берет меня с собой.

Ренше с усилием приподнялась, застонала.

– Он не может. Не с его ногой.

– Скажи ему сама.

– Пойдете на берег?

Собирать то, что выбросит на берег с потерпевших крушение кораблей, считалось обычным делом. Нужно успеть до других и найти то, что принесут волны. До сих пор Воскампы не участвовали в этих гонках. Но с тех пор как у них появилась лодка, казалось, Генри только и ждал подобного случая.

– Погода меняется.

– Вот почему нам нужно спешить.

Генри уже стоял в дверях, почти полностью одетый.

– Идем, – буркнул он.

Ренше изнеможенно опустилась обратно на постель. Она жестом подозвала мужа к себе, и тот бросил неуверенный взгляд через плечо. Снаружи доносились голоса, стук деревянных башмаков и подбитых гвоздями кожаных подошв, выкрики, полные спешки, но постепенно все стихало. Нужно было поторопиться.

– Позаботься о малыше, – прошептала она, взглянув на Лене. – Мне снова снился он…

В мерцающем свете свечи Лене заметила тень, промелькнувшую на лице отца.

– Не говори глупостей! – Нервозные нотки в его голосе были очевидны. – Ты слишком много думаешь.

С этими словами он вышел из дома. Лене поцеловала мать в лоб и поспешно открыла сундук, в котором хранились ее скромные пожитки. В холодные ночи она всегда спала одетой, поэтому не было нужды тратить время на переодевание. Рубашка, юбка и куртка – большего у нее и не было.

Возле холодной печи на крючках, прибитых к дырявой деревянной стене, висели шерстяные платки. Ветер свистел сквозь щели, заставляя Лене сильнее дрожать. «Нам нужен торф, – подумала она, глядя на пустую корзину. – Срочно. Нужно топить печь. Мать не может весь день оставаться в постели». О чайных листьях она даже не смела мечтать. Последние листья они кипятили, наверное, уже раз двадцать.

– Лене! – раздался раздраженный и нетерпеливый крик Генри.

Вся деревня, казалось, была на ногах: факелы плясали и прыгали в ночи, выхватывая из тьмы фасады домов. Почти у каждой двери стояли женщины и дети, выкрикивая своим мужчинам напутственные слова. Увидев Лене, люди отворачивались. Только кожевница Юле коротко кивнула ей: «Пакость к пакости, пакость ладится». Они были изгоями в Хогстерварде, и это странным образом их сближало. Лене потуже завязала платок вокруг плеч и зашагала прочь.

Редко случалось, чтобы семья Воскамп участвовала в общих делах деревни. Лене, в свои восемнадцать, едва могла вспомнить, но когда-то было иначе. Несчастный случай с отцом, видимо, сыграл свою роль, но он никогда о нем не говорил. Раньше они жили в настоящем доме, где зимой в очаге трещал огонь, а летом на траве сушилось белоснежное белье. Но потом обрушилось несчастье, как проклятие, такая нищета, от которой они не могли оправиться до сих пор.

И презрение. Оно пришло вместе с нищетой. Лене ощущала его в чужих взглядах, в том, как люди отворачивались, когда она проходила мимо. В том, что на праздниках никто не садился рядом с ними, а в деревенской школе ее посадили рядом с заикой Суллой, которая просто не успела возразить. Однажды бродячий торговец Йолеш сказал: «Лучше мертвым быть, чем дома в мягкой постели лежать». Когда Лене спросила об этом у отца, он впервые ее ударил. А спрашивать других в Хогстерварде она не решилась.

Но Лене добралась до берега без происшествий. Никто не ставил ей подножки, никто не толкал с дороги. Вероятно, потому, что у всех была одна цель: Силер-Тиф, где покачивались пришвартованные лодки. Лодка ее отца находилась в очень неудобном месте – в самом конце природной бухты. Если не повезет, они будут последними, кто выйдет в море. Прилив уже давно миновал свой пик, и оставались последние минуты, когда можно было успеть выйти. Ветер дул с северо-востока, и в открытом море, вероятно, уже начинался шторм. Сердце Лене забилось быстрее, в воздухе витало странное напряжение.

Новость о кораблекрушении распространилась как лесной пожар. Лене протиснулась сквозь толпу зевак и тех, кто остался позади. Ее отец уже был