Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

оставив для обозрения и малой щелки, а уцелевший правый смотрел на офицера бесстрашно и с озорством. Как будто перед ним находился не фашист, а мальчишка с соседнего порядка, с которым у него предстояла драка один на один. В какой-то момент политруку надоело наблюдать за маячившей перед его единственным здоровым глазом необъятной фигурой офицера, он запрокинул обнажённую голову и, щурясь на солнце, стал смотреть в небо. Тотчас набежавший ветер, играясь и дурачась, закинул его чернявый чуб назад, ласково зашевелил отросшие волосы.

Стоявший рядом Васёк, проследив за его взглядом, тоже поднял глаза к небу. В бездонной бирюзовой вышине величественно плыли светлые облака, полдневное солнце жарко палило сверху, во всём этом ощущалось безмятежное состояние вечности природы, как будто и не было войны и не они ещё какие-то несколько минут назад не на жизнь, а насмерть отчаянно сражались с противником. От этого несоответствия, происходившего в небе и на земле, Василию на миг показалось, что он видит сон, сейчас проснётся – и всё исчезнет. И вдруг он мысленно, но это было словно в яви, разглядел в небесном просторе воздушного змея, которого они с друзьями запускали в деревне, и тотчас невольная горестная дума мигом опалила его юный мозг: «Жить бы да жить! Какой только дурак придумал эти войны?» И столько было в его внутреннем голосе горечи и печали, что у него на глазах навернулись слёзы.

Васёк вздрогнул, когда немецкий офицер заговорил по-русски, старательно выговаривая слова:

– Ну что ж, вот мы и встретились… басота пролетарская. Жизни вам, значит, захотелось новой? Как это в вашей вонючей песне поётся: «Весь мир насилья мы разрушим до основания, а затем мы наш, мы новый мир построим: кто был ничем, тот станет всем». Построили? Вы что ж, сволочи, и вправду думали, что вот так, безнаказанно, можете выгнать из России своих господ, и всё вам сойдёт с рук? Да-да… вы правильно поняли, я тоже русский… Только в отличие от вас, холопов, я дворянин. Настоящий дворянин, моей родословной насчитывается более пятисот лет. Мой дальний предок Борята служил ещё у самого Ивана Васильевича Грозного. Что ты щеришься? – спросил вдруг он, заметив ухмылку на лице Часовских, который, превозмогая боль, нашёл в себе силы язвительно поинтересоваться:

– Должно быть, на побегушках у него служил?

– Чего ты щеришься? – повторил свой вопрос офицер и, порывисто шагнув к нему, неумело ткнул ему в зубы пухлым кулаком. – Негодяй! – крикнул он визгливо, вспылив от неуважения к его предкам. – Холоп!

Рядовой Часовских покачнулся, но на ногах устоял; из разбитой губы у него побежала кровь, капля собралась в уголке рта и упала на землю. Николай облизал сухим языком спёкшиеся губы, приподнял голову, осклабился, выказывая розовые зубы, с ненавистью глядя на немецкого холуя.

– Russische Schweine! – по-немецки произнёс офицер, вынул из кармана свой надушенный платок и брезгливо вытер руку. – Недолго вам осталось жить! Время пришло платить по счетам. Я с восьми лет мыкаюсь на чужбине, когда у нашей семьи отобрали усадьбу. Хорошо, что папа́, – он сделал ударение на последнем слоге, как обычно говорят французы, – определил меня учиться в Париже в гимназию. А потом мы переехали в Германию…

Сергей Челюстников, всё это время стоявший с отстранённым видом, внезапно оживился. Поморщившись, пошевелил плечом, которое, очевидно, невыносимо болело, но он продолжал терпеливо ноющую боль превозмогать, метнул в его сторону красноречивый взгляд, перебив, спросил с издёвкой:

– Золотишко-то, награбленное у народа, небось успел твой папаша с собой прихватить?

Офицер подошёл к парню вплотную, долго смотрел в его горящие ненавистью глаза, раскачиваясь с носков на пятки, но, всем на удивление, не ударил, сдержался, очевидно, не желая снова касаться «холопской морды», пачкать свою дебелую господскую ручку.

– Но теперь в Германии пришёл к власти наш фюрер Адольф Гитлер, – продолжил говорить офицер с напором, одновременно с гордостью за свою новую страну и со злорадством в адрес Советского Союза, который он по-прежнему называл Россией, но уже Советской. – День 22 июня 1941 года наши потомки будут помнить вечно, ибо Великая Германия разгромит Советскую Россию, и тогда снова воскреснет наша настоящая православная Россия, все эти годы страдавшая от рук большевиков и евреев. Мы вернём свои поместья и усадьбы, а подлых людишек, предавших свою историческую Родину, повесим на столбах вдоль дороги протяжённостью от Москвы до Владивостока. А кому посчастливится остаться в живых, будут вместе со своими щенками работать на нас, как это было в лучшие времена.

Глядя на него, пограничники думали, что этот без родства и племени человек долго ждал такой встречи с советскими людьми, чтобы всё это высказать им в лицо, при этом, не опасаясь быть расстрелянным, как враг народа, или угодить в тюрьму на двадцать пять лет.

– Жила у вас тонка, чтобы одолеть советского человека, – неожиданно подал голос сержант Петраков, тяжело дыша, выдувая на губах кровавые пузыри. – Придёт время… а оно придёт, поверь мне. И таких, как ты, обязательно будут казнить на площади, на радость народу. Будь уверен. Вот вам, а не усадьбы! – выкрикнул он, собравшись с силами, и, откачнувшись от товарища, вскинул вверх согнутую правую руку, обрубив её левой рукой по локоть. – Уши вам на холодец!

Володя Кривенцев не успел его подхватить, и старшина Петраков упал ничком, уткнувшись лицом в мягкую землю, взрыхлённую взрывом снаряда.

Офицер натужно захохотал, запрокидывая голову, показывая, насколько ему весело; заплывший жирком острый кадык бегал по толстой шее вверх-вниз. Заием подошёл, пнул носком сапога уже практически бесчувственное тело и сказал, с отвращением выпятив нижнюю губу:

– Через неделю ваш Сталин сбежит из Москвы за Урал. Только наш легендарный разведчик Отто Скарцени найдёт его и там. Не того вы человека себе в вожди выбрали… Сын сапожника не может руководить страной. Его удел – класть заплатки на обувь да пасти скот.

– Ты товарища Сталина не трогай, – угрюмо процедил сквозь зубы политрук. – Ты, выкормыш белогвардейский, его мизинца не стоишь. Прихвостень фашистский, предатель трудового народа.

– Что ты сказал, кретин?! – взревел офицер и шагнул вперёд, с угрозой заглядывая в правый уцелевший глаз политрука.

Приблизив румяное щекастое лицо едва ли не вплотную к грязному, измождённому, но по-прежнему красивому лицу, на котором не дрогнул ни один мускул, не шелохнулся ни один живчик, что без слов говорило о том, что политрук Гришин не испытывает ни малейшего страха, немецкий офицер, дрожа полными губами, отчего щёточка аккуратных усиков смешно шевелилась, словно усы у таракана, зловеще сказал, отделяя каждое слово:

– На колени… стервец. Ты… у