Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

Едва ли вообще Гвоздев слышал его голос, потому что в эти последние для него секунды в затуманенном сознании возникла одна-единственная мысль: скоро он встретится со своими товарищами. Наверное, в эту минуту Васёк впервые по-настоящему сильно пожалел о том, что был неверующим, считал, что религия – это обман, опиум для народа, потому что надежда на осуществление этой мысли смогла облегчить его страдания.

– Стреляй, что ль, – устало попросил Васёк, на губах его выступила розовая пена. – Всё равно я ни черта не понимаю… чего ты там лопочешь.

Гельмут Гофман, непривычно для себя горячась, высказался и как-то сразу потерял всякий интерес к пограничнику. Тот хоть и валялся беспомощно у его ног, всё же сохранял мужество и самообладание, глядел на него немигающим ледяным взглядом, в котором, кажется, скопилась ненависть всего мира. Настолько сильно он ненавидел немцев, пришедших на его землю не в качестве желанных гостей, а как завоеватели, в одночасье нарушившие спокойную, счастливую жизнь советских людей.

– Ну! – с выхрипом подтолкнул его к действию Васёк и, опёршись на локти, выгнул тощую свою грудь выпуклой полудугой, подставляя её под пулю. – Стреляй!

Полные алые губы у лейтенанта покривились, он холодно усмехнулся и направил дуло пистолета не в сердце, как того хотел пограничник, а в его покрывшийся испариной лоб, с прилипшем к нему чубчиком, выбивавшимся из-под сдвинутой на затылок зелёной фуражки. Выстрел совпал с тем моментом, когда Васёк потерял сознание…

Он не видел, как лейтенант Гельмут Гофман, всплеснув руками, опрокинулся на спину, мелко-мелко задёргал ногами. За какую-то минуту выскреб каблуками сапог глубокую ямку и затих, глядя изумлёнными потухшими глазами в небо, так до конца и не поняв, что же произошло с такой быстротой… А из леса, который минуту назад казался безлюдным и тихим, вдруг стремительно стали выбегать солдаты в зелёных пограничных фуражках, стреляя на ходу из автоматов, пулемётов, забрасывая фашистов гранатами. Немцы, не ожидавшие встретить глубоко в тылу красноармейцев, дрогнули и в панике побежали…

Васёк очнулся оттого, что ему под нос сунули пропитанную нашатырным спиртом вату. Веки его дрогнули, с медлительной неохотой поползли вверх; глаза распахнулись окончательно, когда он вдруг увидел перед собой миловидное лицо девушки в военной изрядно поношенной, но чистой форме с петлицами младшего сержанта медицинской службы, заботливо склонившейся над ним. Васёк, вдоль и поперёк туго обвязанный бинтами, лежал на самодельных носилках, голова его покоилась на немецком ранце, набитом душистыми лесными травами. Он шевельнулся, пытаясь подняться.

– Лежите, лежите, – сейчас же встрепенулась медсестра. – Вам нельзя шевелиться.

– Вы откуда тут взялись? – тихо спросил дрожащими губами Васёк, скользя взглядом по столпившимся вокруг людям в пограничной форме. – Я уж и не чаял никого встретить… – Он не замечал, как непрошеные слезы катятся по его исхудавшим щекам. – А тут вы…

К нему протиснулся крепкого телосложения военный в звании капитана погранвойск. Его приземистая фигура, обутая в пыльные сапоги, была ловко перетянута кожаными ремнями портупеи, на боку болтался офицерский планшет, на шее висел автомат ППШ. Он присел на корточки.

– Твоя знакомая… Серафима нам подсказала, что в её деревне молодой пограничник сражается в одиночку с фашистами. Мол, приказа не было отступать. Мы вначале даже не могли поверить в её слова… – Суровое в оспинах лицо капитана вдруг посветлело, глубокие морщины вокруг жёстко сжатых губ и на выпуклом лбу разгладились, он положил свою широкую ладонь на кисть парня, легонько сжал её. – Тут такое дело… Мы тоже сражались до конца, пока не поступил приказ отойти от границы и влиться в части регулярной Красной Армии… Только вот… нескладно вышло… в окружение мы попали… Собрались мы… пограничники из разных частей… Вначале хотели прорываться к своим, а потом решили вести партизанскую войну… Такие вот обстоят дела на данное время. Спасибо тебе… сынок, что не посрамил честь погранвойск… – Он разжал свою ладонь, поднялся.

Васёк заволновался, качнул в сторону дома головой, указал глазами.

– Там… на крыльце, флаг с нашей погранзаставы…

– Винокуров, – окликнул кого-то капитан и улыбнулся, блеснув неровной подковкой прокуренных влажных зубов. Потом, не оборачиваясь, протянул руку себе за спину, что-то взял у красноармейца и положил на грудь пограничника прямоугольной формы алый предмет. – Ещё раз спасибо тебе… Василий.

Васёк благодарно взглянул на капитана, потом крепко-накрепко прижал к простреленной груди сложенный вчетверо закопчённый, продырявленный осколками и пулями в нескольких местах флаг, дрогнувшим голосом негромко сказал:

– Служу Советскому Союзу… Граница на замке… – И чуть помолчав, добавил: – А ключ в кармане…

Застенчивая радость тронула его зарумянившееся лицо, глаза оживлённо блеснули. Он улыбнулся тихой, умиротворённой улыбкой, и впервые с 22 июня с безмятежным спокойствием устало прикрыл глаза, отдаваясь во власть неодолимого сна, понимая, что находится среди своих.

* * *

В мае 1945 года старший лейтенант контрразведки СМЕРШ Василий Гвоздев случайно обнаружил в Берлине, на бульваре Унтер-ден-Линден своего старого знакомого – Христиана Хольмстона. Тот сидел на скамейке под цветущими липами вместе со своей женой и сыном лет десяти. В правой руке, покоившейся на коленях, бывший унтер-офицер держал «парабеллум», из которого он пару часов назад вначале застрелил Жюли, потом Эмиля, а затем выстрелил себе в рот. Настолько сильный страх перед Красной Армией, очевидно, в нём жил, что бывший подданный Российской империи господин Хольмстон не стал дожидаться, когда его повесят за измену и решил собственноручно покончить разом со всем своим семейством. К тому же надежда на то, что он вернёт свои поместья в России, растаяла, как прошлогодний снег, вместе с ампутированной ногой.

Когда Василий рассказал своему товарищу, молдаванину лейтенанту Петро Загребе, с которым они проходили мимо, откуда он знает немца, тот думал недолго, со злостью ответив:

– Предатели и смертью не покроют свою вину…

А по земле шла опьяняющая радостью свободы и мира победная весна, настал цветущий и поющий яркий май, который все так долго ждали.

Сноски

1

Пошла вон, дура! Быстро, быстро! (нем.)

2

Отнимите у этой чокнутой старухи детей! (нем.)

3

Заткнись! (нем.)