Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

Решившись на столь отчаянный поступок, Серафима тогда не думала о себе, её вело стремление стать полезной людям, на которых свалилось это несчастье – война. Кто может знать о том, сколько война ещё принесёт горя советскому народу? Русская женщина, сама проводившая на фронт мужа и родного брата, разве она могла поступить по-другому?

Серафима с вызовом вскинула простоволосую голову, ветер трепал её разлохмаченные волосы, глаза горели неистовым огнём.

– Детей только не трогайте, – сказала она окрепшим голосом.

Оберст-лейтенант, не ожидавший от неё столь жертвенного поступка, удивлённо и вместе с тем разочарованно вскинул брови.

– Похвально… – с ехидным выражением сытого лица он слабо, едва касаясь, похлопал в ладоши. – Похвально… – И, глазами указав на неё солдатам, обронил, словно выплюнул: – Повесить.

Двое автоматчиков с готовностью метнулись к Серафиме. Женщина, опережая их, проворно поднялась на ноги, быстро расцеловала девочек в обе щеки, смочив нежную, с лёгким загаром кожу своими слезами. Сердце у неё разрывалось на части; остро чувствуя молочный запах, исходящий от дочерей, ладонями погладила по головкам, опушённым мягкими, выгоревшими на солнце белобрысыми волосёнками. Они были тёплые и пахли почему-то полем и пшеничным хлебом. Затем решительно подтолкнула детей в сторону толпы, которую к этому времени согнали на площадь. Люди стояли с поникшими головами, с опущенными глазами, тупо глядя перед собой в землю, боясь взглянуть на происходящее, нутром чувствуя, что на этом всё не закончится, но не в их силах что-либо изменить.

– Детей уведите! – звонко крикнула в толпу Серафима, и сразу же голос её сорвался на горестный, рвущий душу стон, идущий из самого сердца, как будто с кровью отрывала слова: – Люди добрые! Простите, если кого обидела! Простите, родные!..

Женщину подхватили под руки автоматчики, повели к виселице. Она шла заплетающимися шагами, обвисала в их руках, но находила в себе силы и на какое-то время опять выравнивалась, делала два-три шага и снова обмякала. Неловко вывернув голову, Серафима старалась обернуться назад, чтобы в последний раз увидеть своих деточек. Она запрокидывала лицо, слёзы катились по бледным, как мел, щекам, капали на кофту, и мокрые пятнышки расплывались на груди.

Несмышлёные Манька с Полькой, взявшись за руки, продолжали стоять, глядя расширенными глазами на мать, которую уводили палачи, и никак не могли понять в силу детского возраста, что на самом деле происходит. К ним никто не подходил из-за боязни тоже пострадать. И только когда Серафиму подвели к эшафоту, от людской толпы отделилась маленького роста старуха в чёрной, вылинявшей до белёсого цвета, длинной юбке, в затёртой до дыр вязаной кофтёнке, в сером платке, повязанном под острым подбородком с крупной родинкой, прилепившейся возле сморщенной бесцветной губы.

Согбенная фигура престарелой Федулихи, шаркая в тишине босыми ступнями отечных ног, трудно двигая ими по земле-матушке, мелкими шажками двинулась к девочкам. Подошла. Цепко взяв детские розовые ручонки в свои мозолистые, зачерствелые от ежедневной работы, коричневые, с потрескавшейся грубой кожей ладони, она повела Маньку и Польку с собой, негромко бормотала, уговаривая их:

– Идите, идите, родненькие… не оглядывайтесь. Не нужно… Поживёте у меня… Знаете, какая со мной кошечка хорошенькая проживает? Друзьями будете с нею… А то как же… Жить-то надо как-то… – По её старческому, в глубоких морщинах лицу, словно по руслу высохшей реки, катились мутные слёзы, мочили дрожавший подбородок.

Оберст-лейтенант Ральф Вагнер, раздумчиво пожёвывая влажными губами, с видимым интересом наблюдал за разыгрывавшейся на его глазах занятной картиной, переводя тёмный с ехидцей взгляд то на Серафиму, на шею которой солдат уже надевал петлю из витой хозяйственной верёвки, то на торопливо удалявшуюся с её детьми горбатую старуху, чьи шаги неожиданно стали проворнее.

– Стой, бабка! – неожиданно приказал строгим голосом господин Вагнер. – Вернись! Бистро, бистро… Кому я сказаль!..

Но мудрая старуха сделала вид, будто его не слышит, всё так же продолжая поспешно уходить и уводить за собой девочек, даже, как ему показалось, невзирая на грозный окрик прибавив шаг.

– Nehmt dieser verrückten alten Frau die Kinder weg![2] – крикнул господин Вагнер солдатам, начиная беспричинно озлобляться. – Schnell, schnell!

Те же самые солдаты, которые несколько минут назад принесли девочек, бегом догнали старуху, грубо оттолкнули и насильно вырвали из её рук Маньку с Полькой. Древнего вида Федулиха, топтавшая землю уже девятый десяток лет, пушинкой отлетела далеко в сторону и, не удержавшись на высохших в былинку ногах, растянулась на просёлочной дороге, подняв лёгкое облачко пыли. Серое облако ещё не успело осесть, как настырная старуха, с трудом упираясь левой рукой в землю, немного приподняла своё невесомое тело, вытягивая трясущуюся правую руку, словно стараясь дотянуться до солдат, в голос жалобно запричитала:

– Что ж вы, ироды, делаете? Аль у вас у самих деток нет? Они же ни в чём не виноваты. Это же дети… неразу-у-умные-е… безоби-и-идные-е… Они же, как божии ангелочки… Грех так-то поступать с безвинными отроками… Ох, что же на белом свете делается-а-а… – Старуха стонала и ползла следом за автоматчиками, продолжая тянуть к ним дрожавшую руку с раскоряченными, похожими на корни старого дерева коричневыми пальцами. – Ослобоните дитятков… Не причиняйте им вреда-а-а… Умоляю ва-а-ас… Аль вы нелюди-и-и… окаянные-е-е…

Молодой пехотинец с ранцем за спиной, находившийся в трёх шагах от Федулихи, внезапно сорвался с места, на бегу скинул с плеча винтовку и с ходу ударил старуху прикладом в темечко.

– Halt die Klappe![3] – крикнул он, злобно ощеряясь, выказывая острые резцы, как молодой волчонок, уже успевший попробовать свежей крови.

Всхлипнув, старуха уронила голову, уткнулась заплаканным лицом в мягкую пыль, судорога потянула её маленькое тело, и душа Федулихи, освобождённая от всех земных забот и тягот, воспарила в небо.

– Отмучилась, сердешная, – прошептала стоявшая в толпе её соседка, старуха Жилкина. Дрожа выцветшими, блёклыми губами, промокнула кончиком платка в уголках повлажневших глаз и сурово сжала рот, окинув хмурым взглядом односельчан. – Безобидная была Федулиха. Царствие ей небесное. – Старуха наклонила голову и незаметно перекрестилась.

В толпе послышались приглушённые всхлипы, сморканье, протяжные бабьи вздохи – это были все эмоции, которыми только и могли сейчас выразить своё отношение к происходящему потрясённые увиденным сердобольные женщины. Но даже свалившееся на них огромное горе в виде войны и как последовавший следом за ней невиданный доселе страшный результат бессмысленной и жестокой расправы над советскими людьми они старались выразить как можно тише, чтобы не привлекать к себе внимание фашистов – этих ополоумевших от безнаказанности зверей в человеческом