Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

Вагнер, нервным жестом скомкал платок, небрежно бросил его на спину пограничника. – Заприте его до утра в сарай. Скажите сапёрам, чтобы к этому времени подготовили виселицу. Устроим показательную казнь. Чтобы другим не было повадно убивать немецких солдат. Всех местных жителей сгоните, кто откажется, расстрелять. Пускай знают эти варвары, что великая Германия никому не прощает смерти своих доблестных воинов. Да позовите эту тётку, пускай вымоет полы. – Его обрюзгшее лицо, лоснившееся от выступившего жирного пота, расплылось в благодушной улыбке, он щедро повёл рукой. – А сейчас, господа офицеры, попрошу вас за стол. Выпьем за поимку этого мерзавца.

– И за победу германского оружия, – поддакнул, подобострастно изгибаясь в его сторону, лейтенант Гельмут Гофман.

– Это уж несомненно! – не медля ни секунды, воскликнул оберст-лейтенант, а про себя подумал о том, что с этим прохвостом надо ухо держать востро, чтобы не дать лейтенанту повода для пасквильного доноса на него в гестапо. Остановившись у стола, он выкинул перед собой руку, во весь голос рявкнул: – Heil Hitler!

Васька уволокли двое автоматчиков; за его грязными босыми ногами по некрашеному полу стелился багровый след.

В горницу влетела перепуганная насмерть Серафима, прижимая к обвислой груди дрожащие руки. В сенцах она видела, как волокли нашего бойца; выронив из рук ведро с водой и тряпку, прижалась к бревенчатой стене, бессознательно шаря ладонями по шершавым брёвнам, замерла, как на морозе, крупно трясясь телом, пропуская гремевших коваными сапогами солдат. Проводив расширенными до безумия глазами траурную группу, она не сразу пришла в себя от потрясения. В кроваво-розовом колеблющемся свете висевшего в сенцах на стене фонаря «летучая мышь» это выглядело невыносимо жутко, безотчётный страх сковал её.

Ральф Вагнер, опрокинув в рот рюмку, повернул на стук двери голову.

– Тётка, живо убрать! Да смотри не ленись, а то… – Он наставил на неё указательный палец, как будто стрелял из пистолета. – Пук. – И рассмеялся, довольный своей удачной шуткой.

Находясь в подавленном состоянии, ни жива ни мертва Серафима, став на колени, принялась усердно скрести полы, смывать с досок успевшую загустеть кровь нашего пограничника. От чёрной лужи шёл тошнотворный запах, у женщины кружилась голова, слёзы катились по щекам, и она их незаметно слизывала кончиком языка.

И хотя Серафима была занята тем, чтобы не выжать мокрую тряпку мимо ведра, которое расплывалось у неё перед замутнёнными от слёз глазами, и тем самым не навлечь на себя гнев неуравновешенного господина Ральфа, она тем не менее своей женской сущностью ясно ощущала на себе похотливые взгляды офицеров. Её пугало, что разговор их становился с каждой минутой громче и злее, и торопилась быстрее освободиться от постылой работы.

Добравшись на коленях до входной двери, Серафима бросила в ведро мокрую тряпку, поднялась на ноги, собираясь уходить. Но тут к ней от стола быстрым шагом направился один из молодых офицеров, на ходу вытирая надушенным белым платком раскрасневшееся от водки потное лицо. Став так близко, что кожаные ремни его портупеи почти касалась груди женщины, дыша водочными парами, он начал что-то горячо бормотать на своём языке. Серафима не могла понять, что он ей столь страстно втолковывал, но примерно догадывалась.

Опустив голову, тая в притухших глазах тревогу, Серафима нашла в себе силы улыбаться жалкой кривой улыбкой, давая понять этому молодому, здоровому парню, что она простая несчастная деревенская баба в преклонных годах, заморённая свалившимися на неё трудностями и безысходностью. В подтверждение этого она устало обмякла, плечи у неё поникли, как листья берёзы после проливного дождя, даже пустила по подбородку дорожку клейкой тягучей слюны, которую демонстративно с хлюпаньем вытерла рукавом кофты.

Офицер, коснувшись было мизинцем завитка её сальных волос, выбившихся из-под платка у виска, с отвращением отдёрнул руку. Ноздри у него зашевелились. Ошибочно приняв исходящую от мокрой тряпки неприятную вонь за запах её давно немытого тела, он с брезгливостью несколько раз взмахнул узкой кистью правой руки, безобразно перекосив лицо, злобно крикнул:

– Verschwinde, du Idiot! Schnell, schnell![1]

Задом распахнув скрипнувшую в ржавых петлях дверь, Серафима выскочила из горницы в сенцы. Неудержимо дрожа, на подгибавших ногах вышла на порог, завернула за угол, чтобы вылить грязную воду из ведра.

На крошечной пыльной площади, по периметру которой располагались бывшие здания почты, фельдшерско-акушерского пункта, магазина, клуба, правления колхоза «Путь Ильича», больше похожие на новенькие дома колхозников, сапёры с деловым рвением сбивали из выдранных из их стен досок помост размером два на два метра. Они о чём-то громко разговаривали, беззаботно смеялись.

По небу с размеренной нерасторопностью двигались тёмные кучевые облака. Наплывая, заслоняли ярко-жёлтую выпуклую луну, перевалившуюся на другую сторону небосвода, через какое-то время уходили дальше, открывали зависший на недосягаемой высоте огромный шар, и тогда в лунном мертвенно-сливовом свете фигуры двигающихся сапёров выглядели как вырезанная из дерева игрушка «медведь и старик». На ней два известных персонажа по очереди ударяли кувалдами в наковальню. «Виселицу для казни пограничника готовят, – догадалась Серафима, из её ослабевших пальцев вывалилось ведро, глухо ударилось днищем о землю, расплескав бордового цвета жидкость. Женщина обессиленно прислонилась боком к рубленой стене своего дома, выстроенного её мастеровитым мужем в прежней жизни. – Совсем ведь мальчишка… Только жить начал… Управы на вас, изуверов, нет». Не отслоняясь от стены, плотно прижимая локоть к своему боку, сердобольная женщина торопливо перекрестилась, затем порывисто погрозила кулаком в сторону веселившихся сапёров и прошептала:

– Богородица Предвечная, Царица Небесная, спаси нас от ворога проклятого.

В эту минуту лунный лик накрыло облако особенно насыщенного густо-синего с фиолетовыми прожилками цвета, стало темно; только виднелась на фоне неба, в той стороне, где ещё сохранялся прежний цвет, зубчатая, изломанная линия, составленная из верхушек деревьев в лесу. Стук на площади прекратился; Серафиме даже показалось, что и на просёлочной дороге, по которой, поднимая пыль, двигались люди и военная техника, замедлился ход, словно время вдруг остановилось.

Серафима отдавала себе отчёт, что такого просто не может быть, но её вдруг охватило странное чувство нереальности происходящего: сто́ит на время закрыть глаза, а потом их распахнуть – и всё то, что сейчас происходит, на самом деле окажется обычным сном, только страшным до ужаса. И всего этого нет, нет войны: всё так же на столбе в колхозе из репродуктора по утрам будет доноситься гимн Советского Союза, будут весело и жизнеутверждающе гудеть трактора, машины, и она будет весело шагать вместе с подругами-доярками на ферму доить свою группу молочных коров. А в жёлтых, пропахших пылью и солнцем обширных полях всё так же будет колоситься рожь, и тугие колосья,