Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

пограничную фуражку. Пришёл в себя только тогда, когда грязные подошвы его ног наступили на что-то тонкое и длинное, похожее на змею. Но даже это не заставило учащённо биться его сердце; он с завидным спокойствием, как-то совсем уж равнодушно нагнулся, не спеша ощупал незнакомый предмет, оказавшийся обычным черенком к вилам, и сами вилы с четырьмя острыми изогнутыми зубцами. И впервые за беспокойную ночь у находившегося взаперти пограничника на разбитом, с подсохшими корками крови, лице появилось жалкое подобие улыбки.

– Ещё одного фашиста убью, а тогда пускай со мной делают, что хотят, – произнёс Васёк удивительно ровным для человека, находящего в его безвыходном положении, голосом. Так на него подействовал сам факт обнаружения в овине орудия мирного труда, которое в исключительных случаях можно применить и как орудие для убийства врага. – А может статься, и поболе уничтожу… Я ведь если разойдусь, то меня утихомирить непросто, – с бахвальством, подбадривая себя, сказал он, очевидно, вспомнив перед неминуемой смертью прежние свои геройские подвиги. Стыдиться ему было нечего.

Обострённый слух пограничника вдруг отчётливо расслышал осторожный шорох шагов за дверями. Ваську, всё это время невольно прислушивавшемуся к тому, что делается снаружи, так как он ждал, что с минуты на минуту за ним придут, чтобы вести на казнь, эти шаги показались оглушающе громкими, как будто специально усиленными мощными динамиками: «Бум! бум! бум!»

– Явились, не запылились. – Губы парня искривила озлобленная улыбка, он удобнее перехватил черенок и, выставив вилы перед собой, замер в ожидании.

Заскрежетал вынимаемый из пробоя штырь, с коротким стуком ударившись в доску, повис на звякнувшей под его тяжестью цепи. Одна из створок чуть приоткрылась, и Васёк, дрожа своим щуплым тельцем от возбуждения, напряжённо ждал, когда в проёме появится весь силуэт чрезвычайно осторожного фашиста. «Наверное, вспомнили про вилы, – мелькнула мысль. – Да поздно».

Душа пограничника возликовала; он уже занёс вилы, чтобы совершить акт возмездия за всё, что ему пришлось претерпеть в этом грёбаном сарае, за те страдания, которые причинили немецкие захватчики его стране, ему лично, но тут неожиданно раздался сдавленный женский голос:

– Эй, пограничник, ты живой?

От русских слов, от тревожных ноток в её голосе у парня по телу пробежала волна невероятного блаженства, словно он живым очутился в раю.

– Ты кто? – спросил он прыгающими от волнения губами, звучно сглотнув подступивший к горлу ком.

– Серафима я… живу здесь. Ты вот что, парень… – заговорила она с горячечной поспешностью, обдавая его запахом тёплого с кислинкой печёного хлеба. Так, по-домашнему, пахло изо рта его матушки. – Уходи скорей… не-то тебя казнят… А ты ишо молодой, тебе жить да жить… Немцы не поставили солдата охранять овин… понадеялись, что кругом одни свои… Тоже такие же упыри… Вот я и решилась… Да ты беги, беги… пока они не спохватились.

– А как же вы?.. Вы со мной?.. – спросил Васёк, разглядев в сочившемся в приоткрытую дверь лунном голубом свете её светлый платок и скорбные морщинки вокруг сурово сжатого рта. Из-под платка на него в упор глядели черные взволнованные глаза. Он всё ещё никак не мог поверить в происходящее.

– Не могу я… Дети у меня…

– Дети? – Васёк в нерешительности замер.

– Уходи, родненький, уходи, – просила женщина, умоляюще сложив ладони у груди. – Они там уже виселицу установили… изверги. Да иди же ты! – Она схватила Василия за рукав гимнастёрки и едва ли не силой вывела из овина.

Выглянула луна, и Васёк увидел посреди площади два столба с поперечной перекладиной. От лёгкого дуновения ветра зловеще раскачивалась верёвочная петля, как будто немо зазывала его подойти. Парень машинально отметил несоответствие жёлтого лика луны и света, лившегося сверху на приготовленный руками немецких палачей эшафот для него. Окружающий свет был неживой, леденистый, пугающе синий с бархатным налётом блестевшей плесени. Так выглядело лицо утопившейся из-за несчастной любви молодой девки из соседнего села, которую колхозные рыбаки на пятые сутки выловили сетью из реки.

Мрачное зрелище представляла собой эта ночная картина.

– С Богом, родненький, – прошептала Серафима, подавив готовый вырваться наружу всхлип, торопливо перекрестила пограничника. – Иди уже.

Но Васёк продолжал стоять столбом, и только когда снова заскрежетал задвигаемый штырь, сиганул в кустарник, как будто очнувшись от наваждения. В руках он всё так же сжимал вилы, не в силах с ними расстаться. В данное время это было единственное находившееся при нём смертоносное оружие.

Время перевалило уже далеко за полночь.

Глава 22

Оберст-лейтенант Ральф Вагнер стоял у окна. Оттого, что сегодня наконец-то завершится долгая эпопея с советским пограничником, он находился в благодушном настроении. Привычно заложив пухлые руки за спину, он размеренно перекатывался с носков на пятки, с довольным видом мурчал себе под нос старинную немецкую песенку о семи лесных гномах и прекрасной дочери короля Белоснежке.

На подоконнике распахнутого окна колыхались на утреннем ветру цветные занавески, алой кровью горели яркие цветы герани, находившиеся в глиняных горшках повсюду.

Господин Вагнер видел, как заросший низкорослой травой двор рысью пересекли двое солдат, сбивая голенищами сапог пыль с листьев подорожника. Проходившие ночью войска так напылили, что тонкий серый слой лежал даже на оконном стекле. «Надо приказать тётке, чтобы вымыла», – мимоходом подумал оберст-лейтенант, продолжая наблюдать за расторопными действиями своих подчинённых. За спиной у пехотинцев прикладами вниз болтались винтовки, торчали из-за плеч чёрные дула стволов.

Первым у дверей овина оказался высокий, как каланча, солдат из третьей роты Альфонс Шмидт. Он бежал довольно смешно: суматошно размахивал кистями длинных, до колен, рук, при этом туловище у него равномерно ходило взад-вперёд, словно его раскачивал ветер. Своим бегом он развеселил оберст-лейтенанта до того, что тот даже крякнул от доставленного ему удовольствия.

Пока рядовой Шмидт возился с ржавым штырём, вынимая из пробоя, подоспел его сослуживец – рядовой Людвиг Вебер. Широкоплечий и коренастый, он едва доходил до плеч своему приятелю. Ворота распахнулись, внутрь хлынул поток солнечного света. Из окна были хорошо видны раскиданные по земляному полу остатки ржаной соломы. «Варвары, – опять подумал, поморщившись, Ральф Вагнер. – Не могут даже полы настелить дубовые. Истинно варвары».

Солдаты, отсвечивая металлическими частями винтовок, скрылись в парной темноте овина, которая сразу начиналась за разделительной чертой света и тьмы. Вскоре они выскочили наружу с побледневшими лицами и перекошенными в крике ртами: «Убежа-а-ал! Убежа-а-ал! Погра-ани-ичник убежа-а-ал!» В лихорадочной спешке они сорвали с плеч винтовки и подняли беспорядочную пальбу.

– Что за чёрт! – воскликнул оберст-лейтенант, видя, что вокруг этих двух придурков начинают собираться другие солдаты. – Кто разрешил?! Ка-а-ак сбежал?! – наконец дошло до него.

Он круто