Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

развернулся и скорым шагом направился к двери. Ударом ноги резко распахнул её и вышел в сенцы. Хлобыстнувшись о стену, дверь с грохотом закрылась за его спиной. Выйдя на веранду, Ральф Вагнер с бардовым от гнева лицом, оглядел двор с бегущими со всех сторон солдатами к овину. Грузно сойдя по жалобно скрипевшим под ногами ступенькам, размашисто зашагал к собравшейся группе солдат. При его приближении все притихли, выжидательно глядя на разъярённое лицо командира полка.

– Герр оберст-лейтенант, – бросился навстречу рядовой Альфонс Шмидт, растерянно мигая белёсыми ресницами, поправляя дрожащей рукой на ходу ворот мундира, – пленный пограничник сбежал!

Он часто разевал кривившийся рот, как будто ему не хватало воздуха.

– Мы с рядовым Вебером вошли… А там… – Глаза его округлились, бледные голубые зрачки замерли по центру вылупленных белков. – Пусто… Мы осматривать сарай… Нет его… Мы и решили, что сбежал… Больше ему деться некуда. – Он совсем не по уставу развёл руками, сам удивляясь столь неприятному инциденту. – Герр оберст-лейтенант…

Рядовой хотел ещё что-то сказать, но Ральф Вагнер резким тычком в грудь бесцеремонно оттолкнул его в сторону, сам вошёл внутрь крестьянского овина. В нём стоял устойчивый запах ржаной пыли, которым за годы пропитались сосновые, с потёками янтарной смолы стены. В углу забыто висел на перерубе хилого вида сноп, очевидно, оставшийся от сушки. Прислонённым к стене, торчмя стоял старый, с потрескавшейся кожей изрядно потёртый хомут. О том, что здесь находился пленный советский пограничник, напоминало только расплывчатое пятно крови на потускневших жёлтых былинках сухой соломы.

Мысль о том, что с таким трудом задержанный пограничник вдруг смог легко сбежать, оберст-лейтенанта ввела в форменную ярость. Предателя во вверенном ему полку не могло быть по определению, значит…

– Немедленно доставить ко мне тётку вместе с её щенками! – заорал он; синие жилы на его шее вздулись, того и гляди лопнут, подбородок затрясся от охватившего бешенства. – Schnell, schnell! – яростно вращая белками глаз, закричал он вслед солдатам, побежавшим не медля ни секунды исполнять приказание разъярённого оберст-лейтенанта. – Казню! – неслось им в спины, и было непонятно, к кому относились его слова: то ли к тётке с её выводком, то ли к самим солдатам. Затем господин Вагнер, вжимая голову в плечи так, что на ворот мундира легла бардовая складка упитанной шеи, а на галстук с чёрным железным крестом спереди вывалился мясистый подбородок, всем корпусом обернулся к столпившимся возле него офицерам полка, задыхаясь, контуженно тряся перед собой сжатыми кулаками, выкрикнул: – Догна-а-ать! Схва-а-атить! Доста-а-авить! Он не мог далеко уйти! Всю местную шваль согнать на площадь! Буду проводить экзекуцию… Schnell! Schnell!

Вскоре две роты автоматчиков скрылись в лесу, рассредоточившись, начали прочёсывать местность. А ещё через минуту деревня огласилась злобными криками немецких солдат, неистовым плачем женщин, детей… Стариков фашисты гнали прикладами, пинали ногами кованых сапог; в горячем воздухе стоял невыносимый горестный стон нескольких сотен людей, не успевших покинуть свои дома, внезапно застигнутых начавшейся войной.

Из саманного дровяного сарая, крытого ржаной соломой, один из автоматчиков бесцеремонно выволок за кисть руки Серафиму. Она в ужасе цеплялась другой рукой за порог, траву, за стоявшее возле дверей ведро, за всё, что подворачивалось по дороге. Фашист же, не обращая внимания на её мольбу оставить хоть детей в покое, продолжал тянуть женщину за собой. Серафима мотала головой, линялый платок сбился на шею, и растрёпанные, успевшие поседеть за короткое время волосы жиденькими охвостьями метались в воздухе. Второй автоматчик за волосы безжалостно тащил по пыльному двору ревущих в голос девочек. Манька и Полька хватались за его обросшие рыжей шерстью загорелые руки, сучили грязными в цыпках ножками, пытались на них встать, чтобы облегчить невыносимую боль. Но и этот германский солдафон не обращал ни малейшего внимания на детские страдания, искренне веря в коварные и от этого ещё более мерзкие слова Гитлера, что русские – это не люди в общем понимании, а дикие племена варваров, отбросы, которым нет места на земле.

Несколько солдат услужливо бросились на помощь своим приятелям; один до боли вцепился в кисть руки Серафимы, которой она пыталась хоть за что-то ухватиться, пока её волокли через двор. Вместе автоматчики легко справились с женщиной, бегом притянули её и оставили лежать на земле возле ног оберст-лейтенанта. Господин Вагнер незыблемо, как скала, стоял посреди двора, широко расставив ноги, заложив руки за широкую спину, выпятив живот. Левый уголок его губы нервно дёргался, приподнимался, ощеряя влажный оскал белых зубов.

С запозданием в полминуты другие автоматчики доставили девочек, держа их в охапке, будто несли дрова. Манька и Полька брыкались, извивались у них в руках, ревели в две глотки с такой оглушающей силой, что из их опухших и покрасневших глаз слёзы с брызгами летели во все стороны. Брезгливо отворачивая лица от солёных влажных капель, солдаты тем не менее ни разу не сбились с быстрого шага. Дойдя, швырнули насмерть перепуганных сестрёнок на землю, как не бросают даже поленья, когда хозяева приносят их к печи.

Серафима тотчас вскинулась, на коленях подползла к дочерям, обняла их и крепко прижала к груди; женщина бурно дышала, то и дело безостановочно облизывала спёкшиеся губы. Манька и Полька испуганно жались к матери, ища в ней защиты, содрогаясь, громко всхлипывали.

– Я буду тьебя сей момент казнить… – раздельно выговаривая трудные для него русские слова, шевеля под фуражкой лохматыми бровями, раздувая крылья носа, хрипло заговорил Ральф Вагнер, сверля немигающим взглядом эту русскую глупую женщину, которая непонятно для чего, жертвуя собой и своими детьми, вдруг вздумала выпустить из сарая пленного советского пограничника. «Неужели эта дура не понимала печальные последствия своих действий? Или она думала, что я не догадаюсь, кто ему помог сбежать?»

– Не зря же мы сделать этот прекрасный виселица. Труд не должен пропадать. Тем более германских зольдат. Готова ли ты, дура баба, сдохнуть за никчёмный зовьет пограничника? Ну! Говори же… мерзавка. – Он носком сапога несильно, словно боясь испачкать начищенную до блеска обувь о её несвежую кофту, пнул женщину в бок. – Я слушаль внимательно…

Переживала ли Серафима в эту минуту о том, что так опрометчиво поступила, выпустив парня? Неужели её ночной поступок был обыкновенным порывом, бессознательным действием, когда ум ещё не в силах осознать происходящее, и поэтому она сделала то, что сделала? Или её выбор был осмысленным? Но зачем? Красная Армия ведь позорно отступила, оставив население приграничных деревень на растерзание фашистам, предоставив оставшимся в тылу людям выживать самостоятельно. А у неё тем более на руках находилось двое малолетних детей… Но не из-за них