Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

безответственно, как к этому отнеслось командование полка и лично он, оберст-лейтенант Ральф Вагнер, который был не способен силами одного своего полка справиться непозволительно длительное время с диверсиями пограничника, в одиночку бросившего вызов вермахту.

– Ну что ж, – с облегчением произнёс господин Ральф Вагнер, засовывая бумагу обратно в жёлтый плотный пакет, – что Бог ни делает, всё к лучшему. Буду непосредственным участником взятия Москвы.

Отложив пакет в сторону, он прижал его ладонью к столу. С минуту сидел неподвижно, шевеля бровями, тяжело ворочал глыбами мыслей, раздумывая о своей дальнейшей судьбе, потом, как видно, что-то надумав, быстро наполнил очередную рюмку и со словами «За победу германского оружия» довольно ловко опрокинул её содержимое в рот. Обтёр ладонью мокрые губы и… тщательно вытер влажные волосатые руки пакетом со стола.

* * *

Когда Васёк возвращался, дождь припустил с такой силой, что пришлось срочно искать укрытие. Спрятавшись под развесистым кустом боярышника, сунув руки под мышки, чтобы сохранить тепло, он на корточках удобно примостился у разветвлённых корней, привалившись к коричневой коре мокрой спиной.

Дождь над головой барабанил по поникшим листьям, стекал вниз, но до съёжившейся фигуры парня ещё не добрался. Едва ли не ежеминутно громыхал гром, сверкали яркие синие молнии с каким-то странным розовым оттенком, отчего на душе становилось до того муторно, что хотелось без причины плакать. Ваську на память пришёл давний случай, когда однажды, застигнутые проливным дождём на лугу, они с сестрёнкой прятался возле стога сена, а потом полыхнула особенно ясная зигзагообразная молния, и стог загорелся. Они бежали под дождём по лугу, разбрызгивая лужи, направлялись к лесу, где можно было укрыться под кронами деревьев. Тогда они тоже сидели под кустами боярышника, ели кисло-пряные мясистые ягоды и смеялись, глядя на испачканные густым красным соком губы. Потом простывшая сестрёнка долго и тяжело болела, но всё обошлось, выздоровела. Придётся ли ещё увидеть дорогую сестрёнку, матушку, бог его знает.

В этот момент ослепительно-белая, похожая на блистающий первый снег молния, на мгновение ослепив пограничника, ударила сквозь деревья в высокую берёзу. Берёза дрогнула, посредине толстого ствола пролегла расщелина, а ещё через секунду ствол переломился, с шумом упала раскидистая крона на траву. Лёгкий сизый дымок поднялся на месте слома, и следом сейчас же вспыхнул огонь, как будто ствол облили бензином. Парня, поражённого увиденным им нечастым явлением природы, прошиб холодный пот.

– Вот так шанда-ра-хнуло, – произнёс он потрясённо, не в силах отвести глаз от горевшего ствола берёзы.

Налитые водой свинцовые тучи медленно ползли по небу, увлекали за собой основную дождевую массу. Гром, отдаляясь, звучал уже не так устрашающе, молнии сверкали реже и выглядели на большом расстоянии довольно невзрачными, какими-то безобидно тусклыми. Дождь немного поутих, но продолжал всё так же проливаться с рыхлого края тучи на землю, питая её живительными соками.

Сквозь частый шорох дождевых капель о листья Васёк услышал далёкий натужный треск мотоциклетного мотора. Надрывный звук приближался со странной медлительностью, как будто мотоцикл был загружен с чрезмерным усердием и его лошадиных сил не хватало на перевозку такого веса. «Что бы это значило?» – машинально озадачился Васёк и, повернувшись в ту сторону правым ухом, прислушался, рассчитывая услышать и человеческие голоса. В том, что там находились немецкие солдаты, он был полностью уверен, но… чем чёрт не шутит. Всё-таки надежда встретиться со своими – пограничниками ли, красноармейцами ли, его не покидала ни на минуту.

Продолжая слушать треск, временами переходящий в грозный рык обиженного зверя, Гвоздев нашарил рукой черенок, поднялся и с вилами в опущенной руке, похожий на первобытного охотника с копьём, отправился на разведку. Скользя босыми ногами по осклизлой, влажной земле, он подобрался очень близко к лесной дороге.

Осторожно раздвинув мокрые ветки, пограничник увидел любопытную картину, которая тотчас выдавила у него на исхудавшем лице невольную улыбку. По сильно разбитой траками танков, гусеницами бронемашин, колёсными грузовиками и подводами неширокой глухой дороге с глубокими колеями, в которых стояла мутная вода с плавающими в ней листьями, мелкими ветками и другим лесным мусором, двое немецких автоматчиков в плащ-палатках усиленно толкали густо забрызганный грязью мотоцикл с коляской, а третий солдат, очевидно, водитель, сидел за рулём и газовал. Вонючий, чёрный, с сизыми прожилками дымище валил из выхлопных труб, длинным извивающимся хвостом тянулся следом за ними. Колёса, крутившиеся с бешеной скоростью, буксовали. Жидкие брызги и ошмётки закрутевшей грязи летели по сторонам, заляпывали мокрые листья деревьев и кустарников, росших у самой дороги, цветы и травы, усталые, озлобленные лица вымокших до нитки автоматчиков, несмотря на их брезентовые плащ-палатки.

Согнав с лица ненужную улыбку, Васёк сурово сдвинул белёсые брови и поудобнее перехватил черенок вил. Затем деловито смахнул ладонью дождевые капли с ресниц, мешавшие ему отчётливо видеть своих врагов, и, стиснув зубы, метнулся к мотоциклу.

Упиравшегося в коляску, то и дело оскальзывавшегося сапогами на грязи немца, он поразил первым. Удар был такой силы, что острые зубья, с хрустом вошедшие в поясницу, насквозь пробили торс солдата и со скрежетом упёрлись в металлический багажник. Выгнувшись назад, немец расцепил руки и рухнул перекошенным лицом в колею, погрузившись наполовину в воду. Второй фашист, упиравшийся в седло мотоцикла, обернулся только тогда, когда боковым зрением заметил, что его приятель отлынивает от работы. На миг испуганно выпучив глаза под глубоко надвинутой на лицо облезлой каской, со стекавшей с неё водой, он схватился за болтавшийся на груди автомат, но в спешке никак не мог передёрнуть затвор. А когда с трудом это проделал, зацепился стволом за край обвислой под дождём плащ-палатки. Промедление стоило ему жизни: зубья вошли в грудь чуть повыше автомата, немец задёргался из стороны в сторону, разжал пальцы и схватился за черенок, силясь вынуть вилы из груди. Но с другого конца напирал пограничник; упираясь в ребро высокой колеи ступнями обеих ног, он всё глубже и глубже вонзал зубья. Вскоре немец уронил руки и уже мертвым, безвольным телом, подавшись вперёд, навалился грудью на вилы.

Васёк замешкался, с трудом вынимая из его тела зубья, и лишь в последний момент успел увидеть, как водитель, очевидно, расслышав сквозь сетку дождя за своей спиной вязкий топот ног в грязи и сдавленный хрип, поспешно соскочил с мотоцикла, резко развернулся и вскинул автомат. Времени у пограничника было в обрез и он без замаха, коротко метнув в немца вилы, мгновенно упал в грязь. Выстрел прозвучал одновременно с полётом сельскохозяйственного орудия. Пули просвистели в нескольких сантиметрах над головой Гвоздева, не причинив ему вреда, зато зубья вошли сбоку в