Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

и обнадеживающе. Пограничник хотел было уже слезать, но в этот момент услышал торопливые, шаркающие шаги внизу и через секунду на пороге появились автоматчики, на плечах которых тяжело обвисал раненый оберст-лейтенант Ральф Вагнер.

– Живучий гад, – непроизвольно вырвалось у парня, он поспешно передёрнул затвор, сверху громко крикнул: – Хенде хох!

Замешкавшись, немцы обернулись не сразу, лишь, когда Васёк заорал: «Хальт!», они испуганно оглянулись через плечо. В рыжих сполохах догоравших дорожек Васёк с небывалым чувством удовлетворения разглядел на их сытых лицах одновременно замешательство и удивление, когда солдаты увидели стоявшего на крыше советского пограничника. Крайне тревожное состояние автоматчиков передалось и оберст-лейтенанту, он вдруг, найдя в себе силы, оттолкнул солдат и резко повернулся, вскинув голову. В его страдающих от боли глазах плеснул животный ужас, а через секунду мерцающие в свете убывающего огня глаза его как-то быстро потухли, в них разом уместились и обречённость, и равнодушие, и тупое безразличие к своей судьбе. Оберст-лейтенант Ральф Вагнер знал, что пощады ему не будет.

– Смерть немецким оккупантам! – быстро крикнул Васёк, заметив, что солдаты, выйдя наконец из оцепенения, собрались в него стрелять от живота, не целясь. И, опережая их действия, первым открыл огонь. – Это вам за моих товарищей…

Расстреляв почти в упор самого командира полка и двух его подчинённых, Васёк, громыхая сапогами по железу, пробежал, клонясь вперёд, цепляясь за ребристые стыки, поперёк островерхой крыши, перебрался через конёк, спрыгнул позади дома на землю. Непонятно для чего пригнувшись в темноте, почти касаясь руками низкорослой травы, юркнул в густой ольшаник.

Лёжа за немецким пулемётом MG-34, пограничник с презрительной насмешкой наблюдал за поднявшимся в деревне невероятным переполохом. Суматоха, граничащая с паникой, была такая, будто расположение пехотного полка в тылу атаковали по меньшей мере две роты советских солдат. Люди со всех сторон бежали к дому, проехали, подпрыгивая на ухабах, два одиночных мотоцикла с водителями в очках. В разных концах деревни раздавались заполошные крики, отрывистые команды офицеров, время от времени слышались выстрелы. Приехала легковая машина-внедорожник с прожектором, стала посреди площади, и его узкий мощный сноп света тотчас прорезал длинным ровным лучом сгущавшуюся предрассветную мглу, ярким пятном высвечивая хаты, дорогу, кромку леса…

– Ишь ты, как загоношились, – прошептал Васёк, пристраивая к плечу прохладный приклад пулемёта, терпеливо выжидая, когда соберётся побольше немецких солдат. – Сегодня я устрою вам настоящий ад на земле… – зловеще пообещал он, вдруг вспомнив своих погибших товарищей. От горьких воспоминаний в левом боку больно сжало сердце, громко заколотилось, в сдавленные виски упруго ударила кровь. – А ведь все они были мне как братья…

Пограничник сощурил глаза, разглядывая метущиеся серые тени перед домом, на площади. В какой-то момент он услышал взволнованный голос, который в грубой форме что-то кричал, и сейчас же луч прожектора, отвернув от леса, осветил группу офицеров, собравшихся у крыльца. Они, очевидно, обнаружили трупы своих солдат. Смерть рядовых незначительных персон по большому счёту их нисколько не беспокоила, судя по тому, что они склонились над одним трупом, заметно возвышавшимся среди редких былинок вытоптанной травы небольшим светлым бугорком.

Через минуту высокий офицер, в котором Васёк угадал по обличью лейтенанта Гельмута Гофмана, оглушительно громко закричал, бурно жестикулируя. Момент для атаки был самый подходящий, и пограничник, ощущая каждой клеткой своего тщедушного тела подходивший кураж, когда реальность вдруг начинает переплетаться с воображаемой картиной, где уже не поймёшь, что происходит по-настоящему, а что – только в твоей голове, с видимым облегчением нажал на гашетку.

– Вот вы и попались, которые кусались! – торжествующе выкрикнул Васёк, прицельно расстреливая столпившихся вокруг мёртвого тела оберст-лейтенанта людей. – Что, не нравится?!

Несколько человек из числа младших офицеров, насквозь прошитые пулями, как стояли, так и рухнули на землю, будто скошенные косой, как упругие стебли полынь-травы. А вот сам лейтенант, к большому разочарованию Гвоздева, не пострадал: при первых же звуках выстрела он стремительно упал на руки, ловко извернулся на земле и, лихорадочным движением вытянув из кобуры «вальтер», принялся наугад стрелять по кустам. Безобразно исказив рот с посиневшими губами, щеря зубы, он беспрестанно кричал, как оглашённый: «Фойер! Фойер!»

– Будет вам «фойер», – цедил сквозь стиснутые зубы Васёк, плотно прижимая к щеке потный приклад подрагивающего, словно в судорогах, пулемёта.

Немцы мгновенно рассыпались по двору, по площади, залегли и спрятались за домами и сараями, поднялась невообразимая пальба. Кто-то из слабонервных солдат наугад метнул в лес гранату. Во влажном от росы воздухе запахло жжёным порохом, гарью. Срезанные пулями мелкие ветки сыпались на голову пограничнику, со щемящим свистом пролетали мимо, с коротким чмоканьем впивались в стволы деревьев за спиной. Вокруг, словно рои диких пчёл, с жужжанием и свистом летали пули.

Израсходовав одну ленту, Васёк, то и дело поглядывая из кустов на немцев, принялся с лихорадочной поспешностью вставлять второю. Фашисты, очевидно, решили, что у него закончились патроны, вскочили и извилистой цепью, на ходу стреляя, побежали к лесу. Гвоздев схватил автомат и дал по ним очередь. Пока немцы, уже лёжа, продолжали стрелять, он быстро перезарядил пулемёт. Лишь только немцы вновь поднялись в атаку, пограничник длинной очередью уложил насмерть несколько человек, остальные упали на землю и, пятясь задом, как речные раки, поползли назад.

Внезапно снова вспыхнул прожектор, пятно невыносимо яркого света медленно поползло по лесной кромке, освещая деревья, как при дневном солнечном свете. Васёк затаился, прижавшись подбородком к траве, одними глазами вглядываясь из-под зелёной фуражки в пространство перед собой. Ослеплённый сияющим белым до синевы светом, он не видел, как солдаты поднялись и, низко пригибаясь, бежали в его сторону. Жмуря глаза, глядя сквозь частую сетку по-девичьи загнутых ресниц, пограничник долго целился в расплывающееся перед его глазами пятно. Через минуту пулемёт коротко дёрнулся в его руках, и свет погас. Но светлое пятно какое-то время всё ещё держалось в его выцветших зрачках, а когда глаза снова привыкли к темноте, он, к вящей своей досаде, увидел в каких-нибудь нескольких шагах от себя немецких солдат, молча приближавшихся к его огневой позиции. Васёк схватил автомат, поднялся во весь рост и от живота, поводя стволом, послал в них такую длиннющую очередь, что рожок быстро опустел. Но и результат такого расточительного огня не был напрасным: все немцы остались лежать в самых живописных позах. Если так можно сказать о мёртвых людях. Впрочем, какие фашисты люди? Обыкновенные звери в человеческом обличье.

Неравный жаркий бой продолжался в течение сорока минут. Пограничнику повезло, что немцы не могли точно определить место его засады, в противном же случае парня хватило бы ненадолго. Но разгоряченный сражением Васёк