Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

Тем временем Маньку и Польку подвели к господину Вагнеру. Тот, поигрывая бровями, морща нос в довольной гримасе, ловко прищемил своими толстыми пальцами уши девочек и потянул вверх. В его потемневших зрачках вспыхнул садистский огонёк.

– Я думаль, это справедливо, если дети быть со свой муттер! – крикнул оберст-лейтенант Ральф Вагнер, обращаясь к настороженно притихшим людям, оглядывая толпу внимательным взглядом. Тень от козырька фуражки закрывала половину круглого лица, и трудно было определить по его глазам истинный смысл сказанных им слов, но то, что в них скрывался какой-то подвох, было несомненным.

Жалобно сморщив личики, девочки заплакали, изо всех сил вытягивая шейки, стараясь опереться кончиками пальцев в землю, чтобы ослабить боль, боясь, чтобы не оторвались уши.

– Плёхой дяденька, – вдруг тоненьким голоском произнесла Полька, сильно скосив глаза, неловко, снизу вверх, взглядывая на пузатого, туго затянутого в кожаные ремни, с пистолетом на боку мужика, неизвестно зачем причинявшего им с сестрёнкой невыносимую боль.

Оберст-лейтенант неожиданно громко рассмеялся, разжал побелевшие в суставах пальцы. Затем поднял голову и подал солдату рукой знак, чтобы к нему подвели Серафиму. Автоматчик, исполнявший обязанности палача, быстро снял с её шеи намыленную петлю и стволом «шмайсера» грубо толкнул женщину в мокрую от пота спину. Холодный пот стремительными ручейками бежал также по вискам, набирался мелким жемчугом в глазных впадинах, ставших за время нахождения Серафимы на эшафоте бездонно глубокими с фиолетовыми кругами, похожими на густые синяки.

Серафима спрыгнула с дощатого помоста, качаясь похудевшим телом, словно её всё время сносило ветром, подбежала к детям и, рухнув на колени, крепко прижала к себе Маньку и Польку, принялась исступлённо их целовать в щёки, в нос, в губы, куда попало… По её бледным, с налётом пепла щекам катились обильные слёзы, не сходила с лица дрожащая улыбка.

– Мам, не плачь, – тихо попросила Манька, двумя руками обвила мать за шею с оставшейся от петли розовой полоской, прижалась к мокрой от слёз щеке. С другой стороны к Серафиме прильнула Полька.

Господин Вагнер, раскачиваясь с носков на пятки, какое-то время глядел на трогательную картину, затем хмыкнул и пальцем поманил Гельмута Гофмана.

– Лейтенант, распорядись, чтобы всю эту семейку бандитов заперли в дровяном сарае, где они проживают. Потом спали его к чёртовой матери! Немедленно исполнить!..

Гельмут Гофман, победоносно прошедший всю Европу, раньше подобных приказов никогда не получал и в первую секунду немного растерялся, но тотчас взял себя в руки, принялся с чрезмерным усердием выполнять. Вскинув голову, как боевой конь, услышав призывный звук военной трубы, он во всю глотку закричал на толпившихся неподалёку солдат, для достоверности бурно размахивая руками. Что он говорил им на своём немецком языке, никто из собравшихся на площади людей не понял, только увидели, как автоматчики тотчас засуетились: плотным кольцом быстро окружили Серафиму с её детьми, скорым шагом повели к сараю. С бесцеремонной наглостью по одному втолкнув семью внутрь, немцы закрыли дверь на деревянную вертушку; но, должно быть, не надеясь на её крепость, для надёжности дополнительно припёрли дверь снаружи дубовым клином.

Спустя минуту, как видно, сердцем почувствовав что-то недоброе, изнутри стала поленом в дверь безостановочно стучать Серафима, громко кричать, взывать к совести фашистов:

– Вы что задумали, ироды? Откройте, я вас умоляю! Люди добрые, выпустите нас! Да как же это так! – В её тревожный, полный скорби голос вплёлся жалобный детский плач.

Догадываясь, что сейчас произойдёт нечто ужасное, не подвластное человеческому уму, толпа разом вздрогнула, волнами прошёл ропот, качнув людей вперёд. Но автоматчики торопливо взяли толпу на прицел, наставили на них своё оружие, и люди спешно подались назад, сминая последние ряды.

В это самое время площадь рысью пересекал рослый солдат, направлявшийся от грузовой машины. Согнувшись на одну сторону под тяжестью двадцатилитровой канистры с бензином, он довольно быстро оказался во дворе. Лейтенант Гельмут Гофман что-то сказал солдату, и тот послушно принялся поливать из канистры стены сарая. В горячем воздухе остро завоняло бензином, который поглотил все прочие запахи, даже душистый аромат дикой мяты, густо доносившийся из леса. Когда бревенчатые стены были щедро облиты спереди и с боков, лейтенант вразвалочку подошёл, не спеша прикурил от зажигалки сигарету, несколько раз глубоко затянулся и лишь после этого вальяжным жестом бросил мерцающую рубиновым огоньком недокуренную сигарету в стену.

Дровяной сарай вспыхнул мгновенно; объятый пламенем, он был похож на огромный костёр, вершина которого, состоявшая из колеблющихся огненных языков, сразу переходила в дегтярно-чёрный дым, клубами поднимавшийся к голубому безоблачному небу, с сияющим на нём ярким солнцем.

Несмотря на предупредительные выстрелы в воздух, народ стал разбегаться с площади по домам.

…Удушливый дым стал быстро заполнять небольшое без окон тёмное помещение дровяного сарая; горела соломенная крыша, сверху падали обугленные пучки спрессованной соломы, снаружи с ужасным треском лопались сосновые, напитанные смолой брёвна, и вскоре жар добрался и до внутреннего пространства. Одежда на Серафиме и на девочках начала с невероятной скоростью нагреваться, лицо и обнажённые части рук и ног остро цеплял жаркий, как в печи, огненный дух, белёсые ресницы у детей и у неё самой, кончики волос и девичьих косичек свёртывались от невыносимого жара. По багровому, мокрому лицу женщины, текли дорожки пота. А серый дым всё продолжал вползать внутрь клубящимся чудовищем, дышать становилось с каждой минутой труднее.

Серафима металась в замкнутом пространстве, как загнанная в западню волчица. Она исступленно кричала; оттого, что не могла ничем помочь своим детям, билась в истерике настолько страшно, что Манька и Полька, глядя на неё расширенными от ужаса глазами, громко плакали, кулачками размазывали слёзы по грязным от копоти щекам. Через некоторое время обессилев, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, Серафима обречённо села на земляной пол, поджав под себя ноги, прижила детей замызганными личиками к своей груди, чтобы они не видели всего этого ужаса. Колеблющиеся языки всепожирающего пламени уже пробирались сквозь стены, кровожадно облизывали изнутри брёвна.

– Родненькие вы мои, – горячечно шептала женщина блёклыми губами, которые безудержно прыгали, не находя себе покоя, – потерпите немного… Скоро всё закончится… И тогда Боженька возьмёт вас в рай… Вы же, как ангелочки, безгрешные…

Шорох посыпавшихся за спиной берёзовых чурок, заставил её обернуться. Дровяная поленница, которая аккуратно была сложена у задней стены, по непонятной причине обвалилась. А ещё через минуту она со страхом увидела, как чурки почему-то стали проваливаться под землю. Серафима быстро зажмурила глаза и замотала головой, разгоняя наваждения. «Никак я схожу с ума, – калёным железом опалила ужасная мысль. – А как же дети?»

– Серафима! Серафима! – донёсся откуда-то из-под земли знакомый