Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

Глава 21

Васёк с трудом разомкнул слипшееся от крови левое веко, правый же глаз и щека были плотно прижаты к чему-то холодному, но сухому. Вокруг висела гнетущая темнота, она была настолько густая, что пограничник с испугом подумал о том, что, должно быть, лишился зрения: дрожь мелкой рябью прокатилась по всему телу, достигла грязных пяток и свела судорогой пальцы ног. Гвоздев невольно застонал, попробовал пошевелить стопой. Судорога отступила.

Упёршись ладонью в пол, с усилием перевернулся на спину; и сразу же в глазах вспыхнул жаркий огонь от невыносимой боли, охватившей уже голову, которая как будто увеличилась в размерах. Боль исходила от нагноения в пробитой пулей шее, от сломанного в скоротечной схватке с лютым врагом носа: на лицо как будто упала с большой высоты двухпудовая гиря. Васёк, дрожа всем телом, с чрезмерной осторожностью ощупал окровавленное лицо, кончиками пальцев бережно протёр глазные впадины, аккуратно отодрал спёкшиеся корки от ресниц.

Понемногу голова прояснялась, появились хоть и путаные, но разумные мысли. Пограничник скосил глаза в бок.

В узкие щели широких ворот, состоящих из двух створок, точила бледный свет апельсинового цвета луна; яркая жёлтая дорожка тянулась до середины помещения. Снаружи время от времени доносился приглушённый шум редко проезжающих по улице машин, мотоциклов, неразборчивые (как будто он что-то понимал в их разговоре) голоса немецких вояк.

В стороне от лунной дорожки, в скупом освещении, Васёк, щуря глаза, с трудом смог разглядеть остатки соломы на земляном полу, часть бревенчатой стены… «Либо бывший сеновал, либо бывшая клуня, – шевельнулась слабая мысль о спасении и тотчас затерялась в ворохе таких же неосуществимых мыслей; о себе подумал: – И на старуху бывает проруха. Чего уж там… вляпался по самое… не хочу. Эх ты, Вася, Вася…»

Дальше мысли поскакали в его изрядно пострадавшей голове, словно взбесившиеся норовистые кони, почувствовавшие слабость своего хозяина: «Последняя ночь… завтра казнь… должно быть, уже и виселицу приготовили… надо держаться… пускай увидят, как умирают комсомольцы… советские люди… пускай не обольщаются… за меня и моих товарищей отомстят… мать жалко… сестрёнку… только вот… висеть с высунутым языком не хочется… не дай бог, ещё позорно обмочусь… на потеху фашистским гадам…»

Васёк с омерзением передёрнул плечами, мысленно представив во всех красках свою отвратительную смерть. Это и стало последней каплей его бездеятельного состояния; в жилах вскипела кровь свободного человека, которого воспитала за эти годы Советская власть.

– Ну уж дудки, – решительно заявил пограничник и, собравшись с силами, упираясь в земляной пол руками, с трудом поднялся. Из прокушенной губы сочилась кровь, злобясь на себя, произнёс: – Из любого, даже самого безвыходного, положения должен быть выход. Так нас учили в пограничных войсках. Чего это я раньше времени смиряюсь с судьбой-злодейкой?

Васёк, вытянув перед собой руки, неуверенно двинулся в темноту, в ту сторону, где виднелась часть стены; жёлтая дорожка уже переместилась и теперь упиралась в остатки разбросанной на полу сухой соломы. Добравшись до стены, он пошарил по ней ладонями, затем, передвигая руки по шершавой поверхности брёвен, осторожно двинулся вдоль стены. Его длинный по времени путь не обошёлся без нескольких досадных происшествий: в одном месте, запнувшись за давно валявшийся у стены хомут, он упал ничком, но успел вытянуть руки и ушибся хоть и не настолько сильно, но всё равно пришлось долго лежать, дожидаясь, когда утихнет боль в шее. В другом месте он ударился головой о торчавший из стены металлический шкворень и едва не рассёк голову в очередной раз. Но всё обошлось малой кровью, и Васёк через какое-то время снова вернулся к исходной точке, откуда началось его бесполезное и изнурительное путешествие. По-другому это не назовёшь в силу беспомощного состояния вконец измученного узника.

Гвоздев обессиленно привалился спиной к прохладным брёвнам. Чувствуя, как трясутся у него коленки, медленно сполз по стене вниз, сел на пол, разбросав ноги, горестно свесив голову на грудь, прикрыл глаза. Ничего разумного, что могло бы сохранить ему жизнь, в голову не приходило. Но долго сидеть в прострации, когда рассвет с каждой минутой неумолимо приближается, было небывалым расточительством. В этот самый отчаянный момент и пришла к пограничнику одна легкомысленная задумка; особой надежды он, конечно, на неё не питал, но выбирать было не из чего.

Васёк стал на колени и неловкой иноходью, словно он был лошадью, а не разумным человеком, неуверенно двинулся в темноте к тому месту, где несколько минут назад он споткнулся о старый хомут. Хомут лежал на месте. Взвалив его на плечо, парень поднялся на ноги, шаря рукой по стене, вскоре неподалёку нащупал шкворень. Прислонив хомут к стене, Васёк взялся за металлический штырь, ступил ногами на хомут и попробовал подтянуться, а потом ухватиться рукой за поперечную балку. Но как только он расцепил пальцы левой руки, так сразу потерял равновесие и упал вниз. Он ещё несколько раз пытался достать балку, но всякий раз срывался, беспомощно распластавшись на земляном полу. И настал такой момент, когда желания подняться и в очередной раз потерпеть неудачу не стало, а хотелось просто лежать, разбросав руки, и бездумно смотреть в парную темноту, и плевать, что скоро тебя казнят и уже никогда тебя не будет на этом свете.

Пограничник лежал на спине, от бессилия что-либо предпринять непроизвольно сгребал в горсти сухую землю с попадавшимися в ней колючими остьями от пшеницы. Прошло довольно много времени. Блукавшая по небу луна переместилась, жёлтый лучик мутного света упёрся в стену перед парнем, осветив матовую поверхность головки шкворня, как будто приглашая его в последний раз испытать удачу.

Совершив над собой невероятное усилие, Васёк, мучительно ощеряясь в темноту, поднялся; подавшись вперёд, ухватился за штырь, ступил на хомут и сильным рывком бросил своё исхудавшее тело вверх, в самый последний миг успев зацепиться кончиками пальцев за расщелину в сосновой балке. Подтянувшись, он охватил деревянную круглую балку ногами, затем оседлал её, поднялся. Держась за откос, добрался по балке до стропила, вытянув дрожащую руку, нащупал обрешётку: это были свежие, довольно прочные доски, сверху покрытые металлическими листами, а не старой, почерневшей от дождей и времени ржаной соломой, как он до последней минуты надеялся. Постигшее его разочарование было настолько велико, что из глаз парня крупными горошинами посыпались злые слёзы. Столько времени потратить – и всё для того, чтобы окончательно убедиться, что это было сделано напрасно.

Васёк не помнил, как оказался внизу, как шёл, словно пьяный, растопыренными пальцами сжимая с боков голову, смяв