Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

жестом завернул широкий подол гимнастёрки. Стараясь не выронить, торопливо пошёл к берегу. Тут его взгляд случайно и наткнулся на пограничную фуражку. Её прибило к берегу, где коричневые, опушённые сырыми лишаями торчали влажные корни старой ракиты. Вокруг пограничной фуражки уже успел собраться разный мусор: сосновые иголки, мелкая ряска, кора деревьев, всевозможные упавшие в воду листья, бугрилась, вскипая, жёлтая пена.

– Мать моя женщина! – радостно вскричал Васёк и, выронив налима (было уже не до рыбы), аршинными прыжками побежал к тому месту, с шумом поднимая брызги.

Смеясь и ликуя, он поднял обмякшую от воды свою пограничную фуражку, ценней которой для него сейчас вещи не было на целом свете. Бережно смахнул с зелёной поверхности мусор, сжал, выдавив из неё саму гущу и тотчас нахлобучил на голову, для надёжности заправив ремешок под подбородок.

Вернув таким образом прежнее расположение духа, парень вернулся в пещеру. С его лица всё так же не сходила благостная улыбка. Он лёг на сосновые лапы, которые с недавних пор заменяли ему простыню. Закинув за голову руки, терпеливо снося ноющую боль в шее, стал мысленно разрабатывать предстоящую операцию, которую вечером надумал совершить. Незаметно для себя уснул и безмятежно проспал до самих сумерек – настолько благодатно подействовала на него находка.

– Пора, – подстегнул себя Васёк, нащупал в темноте винтовку и, цепко взяв её за цевьё, проворно поднялся.

На фоне синеющего неба чётко вырисовывались тёмные силуэты деревьев, с левого бока мягко лила жёлтый свет луна, похожая на изъеденный мышами сыр. На ходу поправляя на плече ремень винтовки, Васёк, стараясь не свалиться в реку, пошёл береговой бровкой вдоль реки. Выбравшись на открытое место, он взглянул наверх, где синь сумеречного неба слабо пронзал янтарный свет, низко нависший над лесом лунный диск. С трудом поднявшись на крутояр, пограничник, ориентируясь по звёздам, в весёлом расположении духа зашагал по направлению к затерянной в лесных дебрях деревне под нерусским названием Курдюки.

Шестнадцать километров, которые их разделяли, он прошагал довольно быстро, несмотря на то что приходилось постоянно задерживаться в пути, чтобы вынуть из подошвы грязных босых ног острую сосновую иголку, сухую колючку или крошечный, но тем не менее причиняющий невыносимую боль камешек. Оставив за спиной нехоженую и уж тем более неезженую длинную, как Млечный Путь, лесную дорогу, Васёк наконец добрался до околицы.

Время хоть и стояло полуночное, на улицах чувствовалось небывалое оживление. Ходили толпами и поодиночке немецкие солдаты, с тарахтеньем проезжали мотоциклы, оставляя позади клубы пропахшего вонючим бензином дыма, с большим разрывом между машинами двигались крытые брезентом армейские трёхосные грузовики с автоматчиками, с грузами, санитарные машины с красными крестами в белом круге, проходили тягачи с прицепленными к ним орудиями, даже на бешеной скорости, обгоняя колонны, пролетела, куда-то торопясь, юркая танкетка. Просёлочная дорога клубилась незаметной впотьмах серой пылью, которую можно было определить лишь по мутным разводам двигавшейся пехоты и техники да по душному, набивавшемуся в ноздри пыльному запаху.

По всему видно, немцы готовились к чему-то серьёзному.

Нужный дом пограничник узнал по тяжело обвисшему флагу, прикреплённому над входом, а стоявшие у порога крыльца два автоматчика и пятиместный штабной автомобиль Mercedes-Benz L15000A окончательно утвердили его в своих предположениях.

Васёк отслонил от глаз оптический прицел, через который рассматривал наполненные солдатами и техникой сельские улицы: признаков наличия местных жителей он не заметил. Глядя на колеблющийся огонёк лампы за окном, с досадой подумал о том, что до дома будет не меньше восьмисот метров. С такого расстояния даже опытный снайпер вряд ли сможет точно попасть в цель, что уж говорить про него, впервые взявшего в свои руки снайперскую винтовку.

Пограничник озадаченно почесал потную макушку, надвинув козырёк фуражки на глаза. Что-то надумав, через минуту пополз вперёд, настороженно рыская взглядом по сторонам. Миновал заросли конопли. Острый запах травы отдалённо напоминал затхлый запах давно хранившейся в сундуках одежды, которую колхозники надевали всего лишь несколько раз в году, по большим праздникам, будь они советскими или церковными. Затем пересёк выкошенную кругом небольшую луговину. Жёсткие будылья жнивья кололись и царапали кожу. «Фашисты постарались для своих коней», – на миг мелькнула и тотчас исчезла мысль.

Добравшись с чрезвычайной осторожностью до плетня, один край которого завалился в огород, Гвоздев полежал возле него, прислушиваясь к шуму, потом медленно поднялся и плотно прижался к тёплым, нагретым за день извилистым сухим прутьям красной вербы, слившись с изгородью в одно целое. Пока глазами выискивал удобную позицию, успел наощупь пересчитать зарубки на прикладе, которые все снайперы обязательно делают после каждого уничтоженного ими солдата противника. Их было ровно семьдесят. «Гад, – озлобленно подумал Васёк, удобно располагая ложе винтовки на плетне, чтобы не дрогнула рука и выстрел не оказался напрасным. – Сколько уже наших парней успел положить. Вот сволочь. Но ничего-о, отольются слёзы и вам. Теперь пускай ваше хвалёное немецкое оружие нам послужит… во благо доброго дела».

Зажмурив левый глаз, Гвоздев приник правым глазом к окуляру прицела, и сразу же светлый прямоугольник окна приблизился к нему едва ли не на расстояние вытянутой руки. В слабом керосиновом свете лампы он увидел командира 437-го пехотного полка оберст-лейтенанта Ральфа Вагнера, прохаживающегося в белой майке с заложенными за спину руками по горнице. По всему видно, подполковник только что принял перед сном немного алкоголя, потому что на столе стояла початая бутылка с прозрачной жидкостью, очевидно, со шнапсом. Широкие, мешковатые в бёдрах галифе, державшиеся на коричневых вылинявших подтяжках, заправлены в сапоги; натёртые кремом до блеска голенища сияли даже при тусклом оранжевом свете лампы, висевшей с закопчённым стеклом под потолком на металлическом крюке. Незагорелые рыхлые плечи и бледные лопатки у него густо обросли рыжими волосами, на шее болтался на голубеньком гайтане крестик с распятьем.

«Ишь ты, гад, в Бога верит, а неугодные Богу дела творит», – невольно подумал Васёк, хмуря брови. Не надеясь попасть в голову высокого немецкого чина, неуловимо повёл стволом, старательно целясь в его пухлую грудь.

– Вот и отжил ты своё… падаль фашистская, – одними губами, беззвучно прошептал пограничник и, затаив дыхание, медленно начал давить на курок.

Гвоздев поздно услышал крадущиеся шаги за своей спиной, успел только вполоборота повернуть голову, как внезапно его ударили сзади по затылку. Удивительно, но его спасла влажная пограничная фуражка: приклад, скользнув по зелёному верху, в основном пришёлся по уху, ободрал правую щёку. Васёк покачнулся, но на ногах устоял. Стремительно развернувшись, он с ходу без замаха уже сам ударил прикладом винтовки в тёмный силуэт возникшего перед ним человека. От сильного удара в