Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

В рассветной полутьме Васёк крадущимся шагом направлялся по знакомой тропинке в сторону границы. Этой тайной и оттого безопасной тропой он пользовался в исключительных случаях, когда надо было скрытно доставить на свой участок границы пограничный столб. Сегодня как раз такой случай и был: он нёс на плече очередной изготовленный им из подручных материалов столб; прежний, который Васёк вкопал неделю назад, фашисты сожгли, облив бензином. В это время сам он находился неподалёку, прячась в кустах малины. Из своего укрытия парень видел, как горел столб, полыхал настолько ярко, будто это был настоящий факел. Наблюдать за этим действом было невыносимо, Васёк в ярости скрипел зубами, и мотал головой, чтобы унять внутреннюю боль. Потом выбрался из малинника и пошёл неустойчиво, покачиваясь, безвольно уронив руки; ноги заплетались, как у пьяного, и столько муки было в его лице, что он и сам это чувствовал, будто смотрел на себя со стороны.

Вспомнив тот злополучный день, Гвоздев снова заскрипел зубами, непреходящей болью отозвалось в тщедушной груди, стенала душа. «Ничего, – со зловещей многозначительностью подумал парень, осторожно пробираясь между лопушистыми листьями давно отцветших ландышей, низко гнувшихся под весом зелёных размером с крупные горошины ядовитых плодов, – будет и на нашей улице праздник. Посмотрим, как вы тогда запоёте».

Миновав поляну с ландышами, находившуюся во влажной, спрятанной от солнечного света низине под густыми сводами приземистых вековых дубов, Васёк вступил в обширные владения сочного, отягощённого обильной росой лесного душистого разнотравья. В этом месте водились гадюки, и пограничнику всё время приходилось смотреть себе под ноги. На нём хоть и были крепкие кирзовые сапоги, это, однако, уверенности не придавало: случайный укус в незащищённое место чуть выше коленей – и поминай как звали… «Васей его звали», – хмыкнул Гвоздев и сокрушённо мотнул головой от своих невесёлых мыслей.

Голенища блестевших, словно лакированных, сапог хлестала высокая трава, галифе намокли и прилипали к ногам. Стали просыпаться ранние пташки; ещё негромко, как будто пробуя, подавали слабые, неуверенные голоса. А уже вскоре угрюмый до этого лес оживился, наполнился щебетанием и весёлым пеньем. Перелетая с одного дерева на другое, птицы сыпали вниз прохладную росу.

Ёжась от проникающих за ворот капель, Васёк переложил на левое плечо увесистый столб, прибавил шаг, чтобы быстрее миновать гадючье место. Внезапно его острый взгляд заметил, как возле ноги дрогнули метёлки травы, и он тотчас отпрянул в сторону. В эту секунду и прозвучал выстрел. Он был короткий, хлёсткий, как удар кнута. Парень даже сразу не понял, что произошло, лишь почувствовал болезненный укол сбоку в основание шеи, словно его ужалила свалившаяся с ветки змея. Уронив столб, пограничник упал плашмя в мокрую от обильной росы траву, неловко вывернув голову, плотно прижавшись небритой щекой к влажной земле. Немигающий взгляд его страшно застыл, упёршись тёмным зрачком в качающуюся у него перед лицом зелёную былинку вейника…

Сидевший в засаде на высокой сосне, расположенной в противоположном краю луговины, по кромке которой возле самого леса осторожно передвигался Гвоздев, немецкий снайпер спешно перезарядил винтовку, снова навёл оптический прицел на лежавшего неподвижно пограничника. Видя, что тот не шевелится, а воротник гимнастёрки быстро напитывается хлеставшей из пулевого отверстия на шее кровью, фашист не стал тратить очередной патрон на мертвяка. С довольной ухмылкой ещё минуту наблюдал за ним, потом закинул винтовку за спину и по стволу, осыпая на землю коричневую, похожую на кожуру от лука, сосновую кору ловко спустился вниз.

Немец был невысокого роста, плотно сбитый, с сильно выдающимся вперёд подбородком, отчего его покрытое тёмной мазью лицо, выглядело довольно воинственно. Одетый в пятнистый маскировочный костюм, он, даже когда переходил луговину, оставался незаметным на фоне деревьев, испятнанных в промежутках светлыми и серыми тонами.

Привычно оглядевшись по сторонам, снайпер заторопился к убитому им пограничнику. Темнота поредела. Ещё издали немец разглядел на переломанной, с зазубренными краями доске крупную надпись углём: «СССР». Он шёл и с раздражением думал о том, насколько же советская пропаганда овладела душами русских солдат, каким образом за короткое время большевики-евреи сумели своему народу засрать мозги, если они вместо того, чтобы сдаться в плен и остаться в живых, в одиночку продолжают сражаться с великой Германией, которую победить в принципе невозможно. «Недочеловеки… рабы… варвары», – пришёл он к окончательному ответу на свои неожиданно возникшие вопросы, которые, впрочем, и задавать-то себе не следовало из-за их никчёмности. И криво ухмыльнулся, увидев свалившуюся с листа дикого тёрна крошечную личинку, извивающуюся прозрачным тельцем на серой коже щеки мёртвого советского солдата.

– А теперь тебя сожрут черви… – с отвращением сказал снайпер, как будто труп пограничника мог его слышать, и небрежно пнул его носком сапога, переворачивая на спину. То, что произошло с удивительной быстротой дальше, австрийскому немцу, гордившемуся тем, что он является соотечественником самого фюрера, считавшему себя истинным арийцем, (впрочем, как и все немцы), и в самом ужасном сне не могло присниться.

Васёк неожиданно схватил двумя руками снайпера за ноги, рывком повалил его на спину. Потом пружиной взметнулся вверх и всем туловищем навалился на немца, схватил его левой рукой за горло, а правой нащупывал за голенищем штык-нож. Растерявшийся в первые секунды от стремительного наскока снайпер принялся отчаянно брыкаться, стараясь оторвать руку, сжимавшую шею всё туже и туже.

Чувствуя, как пульсирует под кожей тонкая жилка, глядя в расширенные от ужаса глаза снайпера, слыша его хриплое, тяжёлое дыхание, Васёк с замахом сильно вонзил в грудь штык-нож едва ли не по самую рукоятку. Обуреваемый яростью, что этот гад мог его убить, он бил и бил фашиста ножом и прекратил только тогда, когда у немца изо рта вывалился синий язык, он судорожно дёрнул ещё несколько раз ногами и затих. Перепачканный своей и чужой кровью пограничник, жадно хватая разинутым ртом воздух, тяжело поднялся. Руки и ноги у него ходили ходуном. Неустойчиво держась от пережитого на ногах, подошёл к столбу. На поверхности была отчётливо заметна метка от пули, оторвавшей щепку. Оттого, видно, пуля и не убила его насмерть, не попала в голову, куда целился снайпер, а, срикошетив, прошла навылет, не задев жизненно важные органы на шее. Васёк бережно поднял столб на руки и, как младенца, унёс в глубь терновых кустов, спрятал, завалив сухими ветками.

Вернувшись к трупу, снял с него снайперскую винтовку, закинул себе за спину. Присев на корточки, обыскал у немца карманы. Ненужных вещей при нём не было, только всё самое необходимое для того, чтобы долгое время находиться в засаде. Даже