Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

Младший лейтенант лежал на спине, широко разбросав ноги. Откинутая в сторону рука по-прежнему крепко сжимала «шмайсер». То ли немцы не сумели разжать его пальцы, то ли посчитали гребостным брать автомат после того, как он побывал в руках этого варвара и недочеловека, кем для них являлись все русские. Голубые, но уже подёрнутые посмертной плёнкой глаза равнодушно глядели перед собой. Набравшаяся и пребывающая с каждой секундой дождевая вода в глазных впадинах ручейками стекала по щекам, словно это текли слёзы.

– Что ж ты меня не послушался, – прошептал с надрывом Васёк, не сводя полного скорби взгляда с его лица. – Может, я и скрылся бы на двух здоровых ногах. Глядишь, всё бы и обошлось. Эх, Юра, Юра…

Гвоздев медленно опустился на колени на сырую землю, мягкую и податливую, словно расплавленный пластилин. Вынул из-за голенища штык-нож и принялся с рвением копать очередную могилу, невольно думая о том, что в последние дни стал это делать довольно часто.

Дождь всё так же продолжал лить и, судя по тому, что не было и намёка на просвет между курчавившимися тёмными облаками, даже и не думал заканчиваться. Вода ручейками стекала обратно в могилу, неся с собой землю, старые иголки от сосны, и свёрнутые в трубку прошлогодние трупно-коричневые берёзовые листья.

Васёк, то и дело, вытирая мокрое лицо тылом ладони, руками тщательно выгреб влажную землю на поверхность; не вставая с колен, нарвал вокруг себя мокрой травы и устелил дно ямы, куда уже снова набиралась вода. Заботливо уложив мёртвого товарища, он прикрыл его лицо лопухом, чтобы земля не попала в глаза. Сам не зная для чего, соблюдая древние религиозные традиции, бросил в могилу три горсти земли и спеша лихорадочными движениями обеих рук быстро нагрёб сверху небольшой холмик.

– Покойся с миром… младший лейтенант… Юра Белянчик.

По его ввалившимся щекам текли слёзы, перемешиваясь с дождевой водой. Васёк усталым жестом вытер предплечьем мокрые глаза.

Глава 16

После смерти Белянчика Васёк с пугающей явственностью стал ощущать в своём организме не ведомую ему ранее какую-то слабость, похожую на ту, которую чувствует захворавший человек. Как будто в нём вдруг лопнула стальная пружина, которая его всё это время поддерживала в рабочем состоянии, как взведённый курок пистолета. Парень вдруг почувствовал себя потерянным и одиноким. И не только в лесу, на природе, где теперь обитал в ареале, как какое-нибудь дикое животное, но и на всём пространстве от Чёрного моря и до Балтийского.

Однажды, находясь в подавленном состоянии, он бесцельно брёл по лесу, вяло переставляя непослушные ноги, как вдруг до его чуткого носа донёсся далёкий, чуть прогорклый запах жареного мяса. Васёк, не евший уже который день, замер на месте, приподнял узкий подбородок по ветру, как делают охотничьи собаки, когда чуют дичь. Раздувая ноздри, принюхался. Как-то сразу весь подобравшись, стараясь ступать бесшумно, направился на запах, который с каждым шагом слышался всё отчётливее. Вскоре с той стороны потянуло дымком от костра, а ещё через минуту с весёлым настроем заиграла губная гармошка.

Осторожно раздвинув ветки, Васёк увидел перед собой небольшую поляну. Посредине жарко пылал костёр, облизывая огненными языками находившуюся на дубовом вертеле тушу молодого поросёнка. Уже изрядно обгоревшее сало плавилось, и жирные капли с шипением падали в огонь.

При виде жареного мяса, да ещё в таком количестве, у пограничника засосало под ложечкой, во рту набралась клейкая слюна, которую он никак не мог проглотить. С усилием оторвав голодный взгляд от поросёнка, Васёк внимательно оглядел поляну.

Высокого потного немца в беспечно сбитом на бок кепи, с деловито засученными по локоть рукавами, сноровисто кашеварившего у костра, он отметил сразу, как только выглянул из кустов. А вот дальше было всё намного интереснее: худой, остролицый солдат неопределённого возраста из-за того, что оброс рыжей щетиной, с лихо заломленным на затылок кепи сидел на стволе поваленной ольхи и что-то весёлое наяривал на губной гармошке; глядел смеющимися глазами на своих немолодых товарищей, которые, обнявшись, танцевали. Эти вояки выглядели особенно впечатляюще: низкорослые, но с выпирающим пузом, они были похожи на выступление клоунов в цирке. У одного заметно тряслись от сдерживаемого смеха обвислые щёки; он довольно ловко сучил жирными толстыми ногами. Другой, имевший багровую от сытости физиономию, толстомясый, с отвислым задом в звании ефрейтора, похабно вилял своим широким, как печной заслон, задом.

Неподалеку, в тени раскидистого вяза, стояли два мотоцикла BMW-R75 с пулемётами на люльках, возле них находилось и неосторожно оставленное беспечными солдатами оружие – сложенные костром винтовки системы «Маузер».

Переждав сосущую боль в желудке, Васёк с мыслью о том, что это дурачьё совсем распоясалось от своей безнаказанности, начисто потеряв страх и совесть, которой, впрочем, у фашистов никогда и в помине не было, уверенно шагнул на поляну. Нежданный визит советского пограничника на закрытый пикник на природе подействовал на солдат удручающим образом: оборвалась на щемящей ноте игра на гармошке, и изумлённый до невозможности музыкант обессиленно уронил руки на свои колени, белки его глаз неестественно выкатились из орбит. В зрачках, замерших неподвижно, застыл не подвластный разуму страх, схожий с тем, который испытывали первобытные дикари перед неизбежным явлением природы. Танцоры тотчас сбились с такта, наступая друг другу на ноги, от неожиданности шарахнулись в сторону. И лишь один кашевар, застигнутый у костра, в силу своего положения был готов к обороне: крепко сжимал в волосатой руке штык-нож, не сводя настороженного взгляда с пограничника. Его щека мелко дёргалась от нервного тика.

Выдавив на потном лице растерянную улыбку, он необдуманно брякнул:

– Рус… сдавайс… – И неубедительно пригрозил, слегка коснувшись остро отточенным лезвием своей пупырчатой шеи, где от испуга трепетали синяя жилка.

– Я смотрю, ты от страха совсем сбрендил, – искренне рассмеялся Васёк, несказанно удивлённый его наглой выходкой. Сокрушённо мотнул головой и, уже посуровев лицом, веско произнёс: – Русские не сдаются. Ферштейн?

Кашевар сглотнул слюну, с трудом дёрнул кадыком, словно подавившаяся курица.

– Москва капут… Финиш… – Он скрестил перед собой руки, продолжая крепко сжимать штык-нож. – Сталин капут…

Оскорблённый его словами Васёк стал белым, как свежемолотая высшего сорта мука, отчего его блёклые губы выглядели пугающе синими, прыгали, не находя себе покоя. Резкую перемену, произошедшую с его лицом, заметили другие солдаты, что незамедлительно побудило их к решительным действиям.

На что-то надеясь, они стремительно метнулись к своим винтовкам. Скорый в своих действиях жилистый гармонист, выронив гармошку, первым достиг сложенного в пирамиду оружия; но взять винтовку не