Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

надумают устроить на них настоящую охоту. Рисковать лётчиком, оставлять его одного в беспомощном состоянии, он не имел права, поэтому на неопределённый срок перестал совершать даже ночные вылазки.

Васёк натаскал в расширенную нору сосновых лап, толстым слоем устелил прохладную, чуть влажную землю, сверху же бросил огромную охапку травы, нарванную им на поляне. В лесной траве попадалось много ромашек, васильков и розовых колокольчиков; от травы шёл густой духмяный аромат, напоминавший покос в деревне. Парни лежали в покинутой зверем норе, обустроенной теперь по-человечьи, и с наслаждением вдыхали многогранные запахи чуть подвялого разнотравья.

С новым приятелем Ваську стало жить повеселее; было с кем поговорить на родном языке, а то у него уже складывалось впечатление, что это не фашисты, а он находится на вражеской территории. Поэтому свободное время проводили в основном за разговорами. Первым делом Васёк поинтересовался у Юры Белянчика сложившейся на фронте обстановкой, особенно волновал его вопрос о том, когда вернётся Красная Армия. Для него было сильным потрясением неожиданно услышать горькие слова, которые больно резанули его в самое сердце.

– Вася, сейчас конец июля, чуть больше месяца прошло с начала войны. – Было заметно, что говорил это младший лейтенант через силу, как видно, очень ему не хотелось произносить такие страшные слова. – А немецкие войска успели захватить много наших городов. Под их оккупацией оказались Киев, Псков, Кишинёв, Минск, Могилёв, Смоленск, Ельня, Бобруйск, Великие Луки, уже подошли к Ленинграду и теперь продвигаются к Москве. А свой первый массированный налёт на Москву немцы осуществили 22 июля. Такие вот неутешительные дела на фронте. Но товарищ Сталин, выступая по радио, сказал: «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами», – в этом месте голос Белянчика возвышенно зазвенел. – Вот как он сказал, и я ему верю, Вася.

Гвоздев слушал его с жадностью, нервно кусая горький, как полынь, стебель ромашки, не замечая его противного вкуса. С минуту он молчал, не находя нужных слов, глядя перед собой затуманенным взглядом в видимую только ему точку, мысленным взором представляя висевшую у них на заставе в Ленинской комнате политическую карту Советского Союза, по которой на восток неумолимо движется чёрная орда, оттесняя Красную Армию. Затем выплюнул изжёванный стебель, с твёрдой уверенностью произнёс:

– Верное слово сказал товарищ Сталин. Победа будет за нами, я в этом ничуть не сомневаюсь. Жидко ходят по-большому фашисты, чтобы нас одолеть. В носе у них не кругло.

Временные неудачи Красной Армии ничего в планах пограничника не изменили, он всё так же намеревался в одиночку противостоять фашистам, защищая до последней капли крови свой участок границы.

Юра улыбнулся простой ребячьей улыбкой.

– Кто бы сомневался…

Васёк порывисто приподнялся на локте; заглядывая в его голубые, как ясное небо, глаза, жарким волнующим говорком зачастил:

– Ничего, Юра, немного поправишься и к своим уйдёшь. По-прежнему станешь бить нашего ворога, ни на минуту не давать ему покоя ни днём, ни ночью. Всё равно мы его силу сломим своей силой… не ноне, так завтра. Будь уверен.

– Отлетался я, Вася, – неожиданно признался младший лейтенант.

Чуть замешкавшись, Васёк неуверенно спросил:

– Почему это?

– А то сам не знаешь, – горько вздохнул Белянчик и, помедлив, усмехнулся: – Одноруких лётчиков не бывает. Я даже пальцами не могу шевельнуть.

– Зря ты так говоришь, – попробовал разубедить Васёк. – Заживёт всё, как на собаке. Ещё повоюешь.

– В пехоте, может, и повоюю… Только и там калеки не нужны.

Из левого глаза лётчика выкатилась слезинка, повисла на нижней реснице. Сморгнув её, Юра осекшимся от волнения голосом предложил:

– Давай, Вася, вместе пробираться к своим. Ходить я уже могу… правда, с палкой. Доберёмся потихоньку. Чего здесь напрасно прозябать.

Он повёл глазами по земляному с глиняными прожилками потолку, с торчавшими из него тонкими коричневыми кореньями росшей на верху старой ольхи.

– Не могу, – качнул головой Васёк, снова ложась на спину, закидывая за голову руки. – Границу охраняю. Я один теперь за неё в ответе.

– Понимаю…

Где-то за лесом глухо громыхнул далёкий гром, запахло приближающимся дождём. Васёк нащупал пальцами в головах былинку какого-то цветка, достал её. Это была ромашка. Подрагивая ноздрями, парень с чувством втянул увядающий, влагой напитанный перед дождём аромат, и его худое лицо, минуту назад суровое, с поперечной складкой на переносице, вдруг преобразилось, словно ясный свет пробежал по нему.

– Юра, – с любопытством поинтересовался Гвоздев, – а у тебя до войны девушка была?

– Была, – как-то неохотно признался младший лейтенант. – Только кому я теперь, инвалид, нужен. Разве одной матушке…

– Ты это брось, – сказал Васёк, поспешно поднялся на локте и, сдвинув сурово брови, заглянул в тоскливые глаза лётчику. – Брось, говорю, – уже более весомо повторил он. – Если любит, то и такому будет рада. – Он опять лёг на спину, лицо его вновь приобрело тот неизъяснимый свет, когда он с прежним вниманием стал рассматривать цветок с белоснежными лепестками с жёлтым солнышком посредине, будто впервые видел живую ромашку. – А вот у меня девушки не было… Не нашёл я себе девушку по сердцу. Марфушка за мной всё увивалась, соседка моя… так она…

Рассказ Василия неожиданно прервал громкий голос на русском языке, пронёсшийся глухим эхом по лесу. Говорил, по всему видно, иностранец, потому что слова были хоть и русские, но с заметным акцентом.

– Русский зольдат… пограничник… сдавайся. Ты окружён. Сопротивление бессмысленно. Переходи на нашу сторона. Германская армия ценит геройских солдат. Ничего плохо тебе не сделают, сытно накормят, будешь спать в человеческих условиях. Ваш народ обманут большевиками-евреями. Они врут, что мы пришли вас уничтожать… Это неправда… Мы пришли вас освободить от большевистского рабства. Только в этом заключается наша миссия, и ни в чём другом. Не подвергай напрасно свою жизнь опасности. В случае несдачи в плен будешь уничтожен, как дикий зверь.

Словно подкинутый трамплином, Васёк резко вскочил. Ударившись затылком в потолок, с омерзением почувствовал, как холодные, осклизлые от влаги корни оплели его шею, словно ядовитые змеи. За шиворот тотчас посыпалась сырая земля.

– Явились, не запылились, – зло проговорил он, катая тугие желваки на обтянутых смуглой кожей скулах. – Подтянули установку с громкоговорителем. Наверное, на опушке находится.

Лётчик с трудом поднялся, сел, опираясь за спиной на здоровую руку.

– Отсидимся? – одними губами спросил он настолько тихо, что Васёк скорее догадался, чем разобрал вопрос; младший лейтенант вопросительно взглянул на пограничника.

– Вряд ли, – качнул головой Гвоздев. – Это уже серьёзно, всю местность будут обшаривать. По мою душу пришли, про тебя они не знают. Так что сиди и не рыпайся. Я их уведу отсюда.

Васёк торопливо надел фуражку, заправил лакированный,