Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

Ещё четверых немцев он оставил навечно лежать в чужой земле, но другие быстро сменили позицию, перебравшись под защиту валуна. Кое-кто, рискуя угодить под выстрелы, спешно перебежал к основанию отвесной стены, где было нагромождение камней, спрятались за ними, огрызаясь короткими очередями. Несколько человек, очевидно, самых отчаянных, перебежками двинулись к выходу из пади, через пять-шесть шагов, оборачиваясь и отстреливаясь.

Тогда Гвоздев снова оставил автомат, незаметно отступил в лес; невидимый за курчавившимися вспененными зелёными шапками кустами стремительно понёсся тоже к выходу из Шоно-пади. Там он спрятался за каменным выступом, дождался, когда немцы приблизятся на расстояние пятнадцати-двадцати шагов, и тотчас принялся по ним стрелять из третьего автомата. Сменив два рожка, положил шестерых фашистов, а когда патроны закончились, метнул в уцелевших врагов гранату. Громыхнул взрыв. Взметнулся вверх столб земли и мелких камней, перемеженный чёрными клубами дыма и оранжевого пламени. Послышались предсмертные крики и стоны раненых.

Прихватив вторую гранату, Васёк, обливаясь острым мужским потом, зло кусая сухие, обветренные губы, расторопно направил свои подрагивающие в коленках ноги к тому месту, где в одиночку начал ожесточённое сражение с врагом. Уже не скрываясь, он во весь рост стал на кромке Чёртовой пади и немедля ни секунды швырнул вниз гранату. Он не видел, какой урон принёс очередной взрыв, потому что сразу же сиганул с каменистого увала на крошечную неровную площадку около спрессованных камней. Цепко схватив лежавший в нише «шмайсер», стал хладнокровно расстреливать заметавшихся в панике немцев, которые было направились к выходу, торопясь скорее покинуть опасное место. Фашисты снова залегли, прячась за камни. Скрыться с простреливаемого со всех сторон замкнутого пространства было не так-то просто.

Христиан Хольмстон, который старался всё время находиться в окружении солдат, чтобы не угодить под пули, стремительно подался назад. Плотно прижавшись спиной к влажному, прохладному боку валуна, боязливо замер, не смея высунуться. От страха, исходя липким холодным потом, уже не пользовался надушенным платком, а просто вытирал бледное, перепачканное грязью лицо рукавом мундира.

«Этот советский пограничник заманил нас сюда специально… в эту чёртову западню, – неожиданно осенило лейтенанта Гельмута Гофмана, наконец осознавшего весь ужас своего практически безвыходного положения. Где-то в глубине души он с самого начала подозревал, что неспроста пограничник привёл их сюда, только не хотел признаться в этом даже себе. – Столько солдат положить… – Он взглядом пересчитал оставшихся в живых. Их стало меньше взвода. – Отныне этот бандит – мой личный враг, – подумал он, с ненавистью сверля глазами спрессованные плоские камни, за которыми затаился пограничник, пока автоматчики по нему вели шквальный огонь. – Клянусь честью немецкого офицера, что поймаю этого ублюдка и повешу на первом суку. За железный крюк подвешу, чтобы, прежде чем сдохнуть, он долго мучился, болтаясь на осине, как библейский Иуда Искариот, предавший Христа… Но это потом. А сейчас нам необходимо выбраться из устроенной им ловушки».

И Гельмут Гофман, настороженно бросая короткие взгляды вверх, повышая голос, обратился к солдатам, говоря о том, что срочно надо прорываться, иначе пограничник перестреляет всех, как неразумных куропаток… пока не закончатся у него патроны.

Христиан Хольмстон был полностью с ним согласен. Он первый с готовностью оттолкнулся спиной от нагретого бока камня. При виде знакомого унтер-офицера губы Васька невольно покривила торжествующая улыбка, глубокая морщина пролегла через левую страшно ввалившуюся щёку. Исхудавшее его тело подкинуло, словно на пружине. Несмотря на то, что немцы продолжали вести непрерывный огонь, он с отчаянной решимостью выпрямился и, широко размахнувшись, чтобы суметь добросить, с силой метнул гранату.

– За погибших ребят! – крикнул Гвоздев. – Смерть предателю!

Граната упала к ногам Христиана Хольмстона. Он испуганно рванул назад, но не успел: осколками взорвавшейся гранаты ему основательно посекло икры и толстые, как у бабы, ляжки, раздробило правую коленную чашечку так, что торчали белые кости. Запахло жжёным порохом, клубы дыма на секунду заволокли его объёмистую фигуру, туго подпоясанную ремнём, обтянутую портупеей. А когда дым рассеялся, унтер-офицер уже валялся на земле, с дикими воплями катаясь по грязи. Насмерть перепуганный, с лицом белее снега, с зелёной соплёй, текущей по аккуратным усикам. Из глубокой развороченной раны на бедре обильно сочилась тёмная кровь, и вскоре его одежда ниже пояса намокла от крови так, как будто он по пояс переходил речку вброд. В сапогах хлюпало от скопившейся внутри крови, ей не хватило там места, и она ручейками вытекала из голенища наружу. Не прошло и минуты, как под Хольмстоном образовалась алая лужа. Неестественно вывернутая от колена в сторону нога, отказывавшаяся повиноваться, выглядела так, как будто порванная в клочья правая штанина галифе была набита красными тряпками.

Судорожно нащупав её окровавленной рукой, потомок русских дворян с ужасом осознал, что вернуться победителем в Россию ему теперь не суждено – ногу отнимут и из армии комиссуют – и его обширные поместья достанутся другим. От бессилия что-либо сделать и от несбывшихся надежд заскрежетал зубами. Думать о том, что мечты никогда не исполнятся, было невыносимо. Это даже перевешивало ужасную боль, от которой мутился разум, а на лбу выступили капельки кровавого пота. Вдруг очень сильно захотелось жить. Просто жить…

– Герр лейтенант, не бросайте меня, – тихо попросил, дрожа пепельными губами, Христиан Хольмстон, глядя умоляющими, полными скорби и слёз глазами на Гельмута Гофмана, и горько заплакал, всхлипывая, как мальчишка.

Прятавшийся за валуном лейтенант мельком взглянул на него и тотчас отвёл свой взгляд. Неизвестно, о чём он подумал, но Хольмстону показалось, что у него губы на секунду едва приметно дрогнули в надменной, поганенькой ухмылке. «Я для них так и остался чужаком», – тоскливо подумал он, теряя сознание.

Стрельба неожиданно прекратилась, и сразу же наступила оглушающая до звона в голове тишина, словно у всех одновременно заложило уши. Прошло несколько томительных минут, а пограничник так ни разу в ответ и не стрельнул. Немцы, переглянувшись, стали потихоньку подниматься на ноги, тревожно скользили глазами по отвесным каменистым стенам. Тишина, только птичий гомон наверху, где находился смешанный густой лес.

Гельмут Гофман, держа пистолет наготове, осторожно вышел из-за валуна, огляделся: в разных местах валялись трупы солдат из его роты.

– Ушёл, – с видимым облегчением произнёс кто-то из автоматчиков.

Глава 13

К концу июля Васёк сильно пообносился, щёки и подбородок, туго обтянутый смуглой кожей, с выпирающими, словно вытесанными из камня, узкими скулами обросли жиденькой спутанной бородкой. Под ней нестерпимо зудело, и он едва ли не до крови расчёсывал сухую кожу.

Обнаружив в немецком