Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

Разбираемый любопытством, Васёк подошёл. Это были несгоревшие, уже разложившиеся останки рядового Булкина. Острый запах гниющей мертвечины тотчас ударил в ноздри Гвоздеву. Он зажал нос пальцами, но назад не отступил, приблизился, ощущая всем своим существом, что даже воздух вокруг трупа пропитался этим отвратительным, чуть сладковатым запахом. Судя по тому, что на трупе не было заметно следов от волчьих зубов, это место обходили стороной даже хищные звери.

– Эх, Булкин, Булкин, – шёпотом произнёс Васёк и вытер рукавом гимнастёрки повлажневшие глаза. – А ведь ещё недавно ты назывался гордым именем – человек. Да и другие, впрочем…

Не сводя с останков тоскующего, страдальческого взгляда, Гвоздев попятился назад, потом круто развернулся и почти бегом вернулся к дубу. С противоположной стороны дуба, яростно орудуя немецкой сапёрной лопаткой, выкопал могилу. Затем принёс с пожарища широкую доску. Затаив дыхание, осторожно погрузил на неё останки, подобрав даже самые мелкие частицы, поволок к могиле. Там он бережно свалил труп Булкина в яму и поспешно закопал, соорудив невысокий холмик. Затем ударом ноги переломил старую обгоревшую доску пополам, нарисовал на ней углём пятиконечную звезду, имя и фамилию товарища, год его рождения и смерти и, разыскав ржавый гвоздь, камнем крепко-накрепко прибил её к стволу.

Васёк Гвоздев уже знал, как поступит дальше.

Глава 12

Всю ночь шёл проливной дождь. К утру стало разведриваться. Немцы, прятавшиеся от дождя в своих плащ-палатках, ещё дрыхли, когда на вершине холма внезапно раздался взрыв. Глухо качнув зыбкую влажную тишину, он спугнул дремавших на ясене галок, которые тотчас с заполошными криками, с шумом взмахивая крыльями, улетели в глубь леса. Через минуту гул взрыва увяз в мокром, упругом воздухе, вновь наступила тишина.

Гельмут Гофман спал в эту ночь беспокойным, тревожным сном. Он беспрестанно ворочался, не находя удобного положения, до крошева во рту скрипел зубами. В минуты короткого забытья, когда проваливался в мимолётный сон, ему снился советский пограничник в необычном образе неведомого чудовища с тремя головами, оскаленные пасти которых всё время старались проглотить Гельмута. Чудовище преследовало его всю ночь. Даже пули не брали этого загадочного персонажа: не причиняя ни малейшего вреда, они отскакивали от покрытого блестевшей чешуёй бронированного туловища, словно бесполезные горошины.

В ту минуту, когда чудовище с шумом изрыгнуло в Гельмута Гофмана огонь, это и был на самом деле взрыв, иезуитски проникнувший в сон. Лейтенант подскочил, словно ужаленный, мигом догадавшись о его причине. Как был в одной нательной рубахе, так и вылетел из палатки, сжимая в руке «вальтер». Следом из своей палатки выскочил в распахнутом мундире, но тоже с пистолетом в руке Христиан Хольмстон. Не сговариваясь, они побежали в сторону холма, тяжело топая коваными сапогами в твёрдую луговую землю.

– Я же говорил, что эта сволочь придёт. Не мог он не прийти… Уж так у советских заведено, – осекавшимся от быстрого бега голосом бубнил унтер-офицер. Полы его мундира развевались, рубаха на пухлой широкой груди взмокла от выступившего пота. Непривычный к бегу, Христиан Хольмстон задыхался, сипел, как закипавший чайник. – Теперь уж точно… будет с ним… покончено.

За спиной слышались разнобойный топот бегущих за ними солдат, металлическое лязганье торопливо передёргиваемых затворов.

Ещё издали в предрассветных сизых сумерках офицеры разглядели вкопанный столб. Но он почему-то находился не на самой вершине, как бывало раньше, а на спуске. Когда до него осталось не больше полутора десятка шагов, они вдруг с недоумением и разочарованием поняли, что этот столб вовсе не тот, который вчера минёры оставили на вершине с целью заманить пограничника на минное поле, а совсем другой. Офицеры замерли, с изумлением взирая на него. Вокруг столпились солдаты, тоже глядя на столб с удивлением. А там действительно было на что смотреть. Очищенное от сажи чем-то металлическим, скорее всего, сапёрной лопаткой, (её позже обнаружили в стороне), среднего размера бревно выглядело хоть и не очень презентабельно, но зато прибитая к нему ржавыми гвоздями табличка произвела на немцев неизгладимое впечатление. На широкой доске с усердием было выведено углём крупными жирными буквами «СССР».

Поражённые тем, что буквально у них под носом, практически на виду у часовых, советский пограничник в одиночку смог это сделать, фашисты пришли в такое состояние, что на какое-то время потеряли дар речи и только пялились остекленевшими немигающими глазами на этот самодельный пограничный столб, возникший словно из небытия символ того, что граница ещё жива.

Первым опомнился Гельмут Гофман. Сверкнув потемневшими от негодования глазами на Христиана Хольмстона, он каким-то горловым звуком, не разжимая стиснутых зубов, злобно промычал:

– Убрать!

Круто повернулся и раздражённо зашагал к вершине, вглядываясь в едва различимый в этот рассветный час репейник с розовой головкой – знак, откуда начиналось минное поле. Не доходя до него пары шагов, он остановился; вытягивая шею, пытался разглядеть, кто ж там взорвался на самом деле, уже догадываясь, что это точно не пограничник. Вскоре взгляд его упёрся в оторванную свиную голову, равнодушно таращившую подёрнутые плёнкой пуговки круглых глаз. Набежавший с востока ветер принёс с собой запах палёной щетины.

– Oh mein Gott! – воскликнул поражённый увиденным Гельмут Гофман и сейчас же грубо выругался: – Мать твою!

– Это не человек, это дьявол, – негромко произнёс подошедший Христиан Хольмстон, пытаясь неумело оправдаться. – В противном случае он не смог бы узнать, что подход заминирован.

– Пошли вы к чёрту! – с чувством выпалил, не сдержавшись, лейтенант. – К чёрту! – повторил он, беспричинно раздражаясь уже от одного присутствия этого человека, от которого не было никакого проку. На одних каблуках резко развернулся и широкими шагами поспешно направился вниз по холму, бормоча проклятья.

Унтер-офицер с угодливой расторопностью заторопился следом, старясь не отстать, неловко застёгивал на ходу пуговицы мундира, приводя себя в надлежащий вид.

– Герр лейтенант, – окликнули Гофмана, когда он поравнялся с кустами жимолости. – Здесь парни обнаружили сапёрную лопатку. На черенке ножом вырезано имя «Гоц». Думаю, это один из наших связистов, погибших у озера.

Гельмут Гофман коротко кивнул, не останавливаясь.

– Хольмстон, приготовьте два взвода, – тотчас распорядился он, не оборачиваясь.

– Яволь! – с готовностью отозвался унтер-офицер, в душе сильно переживая, что озлобленный на него лейтенант может отправить его назад в полк как не представляющего ценности для командования. А уж составивший ему протекцию оберст-лейтенант Ральф Вагнер точно с ним церемониться не станет, а тотчас сошлёт на фронт, разочарованный тем, что он не оправдал надежд. Надо было выслуживаться.