Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

На подоконнике распахнутого окна в коричневых глиняных горшках белели гортензии, на лёгком ветру колыхались цветные занавески. Лившийся снаружи солнечный свет падал на его свежую нательную рубаху, отчего она выглядела с той стороны намного ярче. Чтобы её не запачкать, под мясистым, тщательно выбритым подбородком за ворот на груди у подполковника была завёрнута салфетка. Салфетка с ажурными краями, по всему видно, тоже принадлежала хозяйке дома, потому что была расшита замысловатым народным узором, свойственным этой местности.

Посреди горницы, застеленной самоткаными дорожками, неестественно вытягиваясь, боясь шелохнуться, чтобы ещё больше не накликать на себя гнев вышестоящего начальства, стоял лейтенант Гельмут Гофман. Он догадывался о цели вызова его к командиру полка, но старался держать себя в руках. И только нервно дёргавшийся под правым глазом живчик выдавал его волнение.

Ральф Вагнер двумя пальцами взял рюмку за тонкую ножку, опрокинул её содержимое в рот. Смачно, с удовольствием почмокав толстыми губами, принялся неторопливо закусывать, не обращая внимания на провинившегося лейтенанта, который уже более получаса находился в таком положении.

Прошло ещё не менее десяти минут, прежде чем этот «мучной куль», как звали его за глаза подчинённые, насытился. Он аккуратно промокнул салфеткой мокрые губы, и тут его напускная выдержка лопнула, как детский воздушный шарик. Ральф Вагнер, который всё это время сдерживался, чтобы не портить себе аппетит, в раздражении скомкал салфетку, с силой бросил её на стол.

– Молчать! – рявкнул он, хотя у напуганного до крайности лейтенанта и в мыслях не было что-то сказать, тем более возразить. Голос у оберст-лейтенанта оказался неожиданно визгливым, похожим на женский, с истеричными нотками.

Ральф Вагнер подскочил к офицеру, стараясь снизу вверх заглянуть в его глаза, но, видя перед собой только его узкий, плохо выбритый в полевых условиях подбородок, зловеще произнёс:

– Что ж ты, мерзавец, врал о том, что уничтожил советского пограничника? Это как надо понимать? Как предательство или как саботаж?

Оберст-лейтенант был толстым коротышкой, с пухлыми ручками, которые он всегда держал сложенными за спиной, то ли стесняясь их, то ли боясь, что в гневе может с собой не совладать и ударит провинившегося подчинённого. Наливаясь свекольным цветом, он вдруг в ярости закричал, брызгая слюной:

– А он мало того, что оказался живее всех живых, так ещё убил наших связистов! Ограбил их, забрал оружие, съестные припасы, шанцевый инструмент. Не поленился даже украсть два километра телефонных проводов. И ведь знал, подлец, что придут новые связисты восстанавливать линию… Знал, что так это не оставят… Дождался и всех расстрелял. Терпеливым оказался… подлец!

Мясистый подбородок у Ральфа Вагнера дрожал, студнем тряслись толстые щёки, в бешенстве вращались страшно вылупленные глаза. С отвращением чувствуя на своём лице тёплые брызги слюны, Гельмут Гофман тем не менее стоял с невозмутимым видом, переживая лишь об одном, чтобы не угодить под военный трибунал. С этим у них было очень строго.

– Он и столб пограничный опять вкопал… У вас на виду! – совсем по-женски взвизгнул оберст-лейтенант, на минуту потеряв над собой контроль: так его припекло бездействие подчинённого офицера. Он подскочил и сунул лейтенанту под нос пухлый, бледный от напряжения кулак, нервно затряс им, едва сдерживаясь, чтобы не ударить по вытянутому лицу Гельмута Гофмана, с впалых щёк которого мигом схлынула краска, и они стали пугающе пепельного цвета, как у покойника. Ральф Вагнер неохотно опустил дрожавшую от волнения руку, отворачиваясь, бросил: – Разжалую в рядовые!

Он в раздражении принялся стремительно ходить взад-вперёд по освещённой солнцем горнице, словно туда-сюда катался живой мячик. Гельмут Гофман, не шевелясь и не поворачивая головы, испуганно следил за ним одними глазами. В горле пересохло, и он украдкой попытался облизать сухие губы.

В этот момент Ральф Вагнер случайно взглянул на него, заметил, как у того шевельнулись губы, и, остановившись напротив, грубо приказал:

– Да не мямлите, лейтенант, говорите! Чёрт бы вас побрал!

– Никак нет, герр оберст-лейтенант! – поспешно выкрикнул Гельмут Гофман и звучно щёлкнул каблуками, тараща глаза так, что больше уже некуда, испугавшись, что командир полка снова примется за своё, начнёт визжать, как недорезанный поросёнок.

Но Ральф Вагнер, выпустив пар, как-то сразу сдулся, как обычно бывает с тучными людьми. Он несколько мгновений равнодушно глядел на подобравшегося офицера, потом развернулся и подошёл к стулу, на спинке которого висел его китель. Лейтенант облегчённо вздохнул, внешне оставаясь всё таким же собранным, ничем не выказывая своего обновленного состояния.

– Сейчас прибудет унтер-офицер Христиан Хольмстон, – на удивление спокойным голосом сказал Ральф Вагнер и, глядя на него в эту минуту, даже и предположить было нельзя, что этот человек может быть несдержанным, а уж в то, что он только что истерично кричал, брызжа от возмущения слюной, поверить вообще было невозможно. – Он потомок русских дворян, – продолжал рассказывать оберст-лейтенант, наглухо застёгивая верхнюю пуговицу кителя. – С юных лет живёт в Европе, в данное же время находится у нас на службе. Этот простофиля надеется вернуть свои господские поместья, которые у его отца отняли крестьяне после революции. И хотя он давно не был в России, всё же русский характер он должен знать. Свойственный любой нации характер с молоком матери передаётся каждому индивиду. Думаю, он будет вам очень полезен в поимке советского пограничника. Надеюсь, скоро вы его схватите… Хотелось бы поглядеть на этого героя-мерзавца.

Господин Ральф Вагнер отточенным движением водрузил на круглую, как тыква, голову фуражку с высокой тульей, поправил ремень с кобурой, портупею. Теперь перед Гельмутом Гофманом стоял не раздражённый психопат, а хладнокровный и расчётливый герр оберст-лейтенант Третьего рейха. Важно заложив руки за спину, он вышел по скрипучим половицам на крыльцо. Следом за ним вышел на порог и Гельмут Гофман, с любопытством огляделся.

По небу величаво плыли белые с голубым подбоем облака, похожие на растянувшееся стадо курчавых альпийских баранов. Солнце, зависшее непривычно высоко над горизонтом огромным пульсирующим шаром, уже с утра нещадно палило. Серые тени от облаков, заслонявших собой на короткое время яркие лучи, медленно двигались по нагретой траве, соломенным крышам саманных хат, пыльным бронемашинам, танкам и другой военной технике, заполнившей палисадники и узкие улицы приграничной деревни. Тени уходили дальше, и солнце снова безжалостно жарило грешную землю, на которой в смертельной схватке сцепились два непримиримых лагеря – капиталистическая Германия и социалистический Советский Союз.

На заросшем муравой дворе в этот ранний час было удивительно тихо. Лишь время от времени, рокоча, низко над головой пролетали на восток самолёты со свастикой, и вновь наступала тишина. В тени покосившегося дровяного сарая, крытого тёмной от дождей и времени