Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

горькие слёзы, хоть он и старался изо всех сил крепиться. Теперь только и оставалось ему, что бесцельно лежать, словно угодившая в мышеловку глупая мышка, и ждать своей неминуемой смерти. Смерти как таковой он не страшился – уже успел наглядеться на своих товарищей, геройски погибших в сражении с коварным врагом, а он всего лишь чуточку с этим задержался, но умирать мучительной смертью от банального голода было несправедливо и очень больно.

«Только всё равно придётся», – вдруг с обречённым безразличием подумал Васёк и костяшками пальцев вытер слезливую муть на глазах. Взгляд его упал на автомат, и следом за этим он явственно почувствовал за голенищем немецкий штык-нож, который до этой минуты привычно не замечал. «Ну что ж, придётся сделать себе харакири, как делают все япошки», – мимоходом вспомнил он недавнее политзанятие с политруком. Но подумал об этом Васёк без всякой скабрезной шутки, а на полном серьёзе, как о выходе из сложившейся безвыходной ситуации. «Нет, всё-таки, наверное, самое лучшее – это застрелиться», – решил он окончательно и крепко-накрепко сжал автомат, как будто его мог кто-то отнять.

Но тем не менее, когда он через какое-то время снаружи услышал громкие голоса немецких солдат, то мигом затаился, не подавая никаких признаков жизни. Уж больно ему не хотелось, чтобы внутрь к нему бросили гранату, а наоборот, сильно захотелось пожить хоть ещё немного. Васёк с малых лет не носил креста и Богу не молился, потому что был комсомольцем, но где-то в душе, как видно, всё же надеялся на чудо.

Лопоча что-то на своём тарабарском языке, фашисты ушли. Васёк повернулся на бок, упёрся спиной в стену, а ногами в камень, изо всех сил напрягся, стараясь его сдвинуть с места. Потом он сунул ствол «шмайсера» в щель и попробовал камень сдвинуть, используя автомат как рычаг. Единственное, что ему удалось сделать, так это заметно погнуть ствол, и теперь автомат к стрельбе стал не годен. Напрасно промучившись целый час, а то и намного больше, Васёк наконец понял всю тщетность своих неимоверных усилий.

Тогда он судорожными движения достал из ранца оставшиеся четыре галеты. Одну, не утерпев, сразу же съел, три опять приберёг, рассчитывая по возможности растянуть их на три дня. Ещё была банка рыбных консервов и фляжка с несколькими глотками вонючего шнапса. Вот и весь находившийся при нём запас съестных продуктов.

Силы воли парню хватило только на то, чтобы, как и было изначально задумано, съесть крошечные квадратики мучных галет в течение трёх дней. Но потом голод взял своё, и Васёк, уже не отдавая себе отчёта, разом, не прожёвывая, в две секунды проглотил консервы, с трудом вскрыв металлическую банку штык-ножом, держа его двумя трясущимися от нетерпения руками. В последующие дни им овладели бессилие и апатия, а прежде тесная нора стала заметно просторнее оттого, что и без того щуплый Васёк высох настолько, что был похож на мумию с тёмными кругами вокруг пронзительно сухих, неестественно вытаращенных глаз. Его постоянно мутило, белёсая пелена периодически заволакивала зрение, и перед глазами всё плыло, как в густом сером тумане.

Васёк несколько раз порывался по примеру японских самураев вспороть себе живот. Он задирал подол гимнастёрки, исподнюю рубаху, но, как только его обнажённой кожи на животе касалось остриё штык-ножа, решимость сразу куда-то улетучивалась, и рука обессиленно роняла нож. Судорожно сглатывая горечь, парень доставал из тёмного мрачного угла влажный от росы камень и жадно лизал его прохладную поверхность шершавым сухим языком. Таких камней у него было несколько штук; он на ночь их выставлял наружу, чтобы на них оседала роса, а потом заботливо убирал в тёмный, пахнущий сыростью дальний угол своей лисьей норы.

В последние дни Васёк догадался жевать телячью шкуру, из которой был изготовлен клапан немецкого ранца. Одно было плохо: рыжая шерсть то и дело набивалась в рот, и её приходилось оттуда выковыривать пальцем, потому что слюны практически не было. Но и такая еда не могла долго продлить его существование. А тут ещё неожиданно объявились лесные крысы, которые так и норовили сожрать его заживо.

И тогда Васёк Гвоздев решил покончить со всем разом: выпить те несколько глотков шнапса, которые он берёг на всякий случай (да и не любитель он был алкоголя), и в пьяном виде совершить самоубийство.

С утра небо заволокло грозовыми тучами и внутри, куда и днём-то солнечный свет проникал с трудом, точил в крошечные отверстия довольно скупо, стало непривычно сине, запахло сыростью, находившим дождём. В какой-то миг снаружи полыхнула яркая молния, и в норе у Василия стало на миг так светло, как будто всё накрыло первозданным белым снегом. Следом прогрохотал одуряющей мощи гром, словно надвое расколов низкое небо с клубящимися дегтярно-чёрными тучами, и тотчас проливной ливень с силой ударил, выщёлкивая, в гладко-шершавую поверхность камней, словно кто-то невидимый щедро сыпал немеряное количество крупного гороха. Вскоре вокруг всё бурлило и стонало, с шорохом и плеском стремительно текла вода и извилистые ручейки, стекавшие сверху, начали быстро заполнять пустоту, в которой находился Васёк.

При виде прибывающей внутрь воды парень неожиданно оживился, подумав о том, что лучше захлебнуться, чем вспарывать себе живот. Он зачерпнул в ладонь прохладной дождевой воды, омыл лицо, шею, поплескал за пазуху. Запрокинув голову, торопливыми глотками, с непривычки давясь, выпил шнапс. Обросший щетиной кадык его судорожно двигался вверх-вниз. Через минуту, чувствуя, как приходит опьянение, Васёк вдруг решил: «Умирать, так с музыкой» и, тужась, громко заорал:

– Где шепчутся сосен тревожные стаи,

Где зверь по оврагу ползет,

На дальней заставе, на дальней заставе

Мой верный товарищ живет.

Стоял он в дозоре осеннею ночью,

Хотел его враг окружить.

Хотел его очи, орлиные очи

Навеки во мрак погрузить.

Васёк самозабвенно пел, краем глаза наблюдая, как стремительно пребывает вода, и десяток напуганных крыс, ошалелых от безысходности, бегают по его ногам. А за стенами жутко грохотало, гнулись и скрипели деревья, частые молнии ослепляли, и от ударов неимоверно трескучих громов закладывало уши. У Василия из воды торчала уже лишь одна голова, время от времени скрывавшаяся в мутной зелёной толще, но он продолжал всё так же упорно тянуться к потолку, вытягивая губы трубочкой. Неожиданно, камни над ним зашевелились, готовые вот-вот обвалиться, а затем произошло такое, во что он не сразу смог поверить: где-то внизу, очевидно, подмыло почву, потому что валун вдруг с шорохом опустился, образовав щель – небольшую, но достаточную