Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

– А что, если мне повезёт поймать этого неуловимого пограничника? Герр лейтенант тогда орден мне вручит. Сфотографируюсь и пошлю в Дрезден своей девушке. Она будет мной гордиться.

– О-о, да ты, я смотрю, парень не дурак, – одобрительно заметил сорокалетний Арнольд, человек кряжистого вида, относящийся к семейным ценностям с особым почтением, едва ли не с подобострастием, и даже перестал жевать, вскинув затуманенный взгляд на своего молодого приятеля. Затем наспех вытерев тылом ладони маслянистые губы, он сказал, очевидно, как о давно решённом: – Только, как по мне, пускай лучше майн фюрер сдержит своё обещание и после победы немецкого оружия выделит мне надел земли в России. Заведу работников из местных крестьян и буду жить да поживать со своей Гертрудой и всем своим многочисленным семейством. Говорят, что земля здесь плодородная, чернозём… Как это у них говорится… сунул в землю палку, а выросла телега.

Берхард, хохотун и любитель женских прелестей, сидевший с поджатыми под себя длинными ногами, оживился.

– По гнезду видно, что за птица в нём живёт, – со смехом сказал он и, держа ложку в руке, чёрным от углей пальцем указал на Арнольда, затем, согнув руки в локтях, проделал ими движение, как будто курица хлопает крыльями, с шумом закудахтал, брызгая слюнями: – Куд-куда, куд-куда! – И смахнув большим пальцем выступившую от смеха слезинку, горячо заговорил, сдавленным от волнения голосом: – А меня устраивает моё небольшое поместье. Чего мне сейчас не хватает, так это хорошей русской бабы с задом, как у откормленной кобылицы. Уж я бы потешил свою душу… И чтоб в обед обязательно подавала мне борща украинского… с салом. Утром секс, в обед борщ… Так я согласен воевать с Советами хоть сто лет.

Клос Штикельмайер лежал на правом боку, упираясь на локоть, примяв своей тяжеловесной тушей сочные травы. Он возвышался необъятной горой, похожий в полутьме на толстое бревно. Левой рукой ел кашу с мясом из котелка; торопливо загребая густое варево, жадно схлёбывал с ложки. Дышал Клос с трудом, как будто пробежал с грузом на горбу не один десяток километров. Откинув голову назад, он гулко захохотал, искренне завидуя желанию приятеля ежедневно жрать вкусный борщ. А отсмеявшись, с отвращением сплюнул, морща щекастое лицо в брезгливой гримасе, с придыханием заговорил:

– Берхард, как ты можешь желать русскую бабу, это вонючее существо? Они в России не знают даже, что такое туалетные принадлежности. Я уж не говорю о парфюме. Свой сраный зад русские подтирают обыкновенным лопухом. То ли дело Франция… Па-а-ариж, – мечтательно протянул он. – Какие девочки… стройные, приятно пахнущие, с какими манерами. Мы с Вернером, пока наш полк стоял в Париже, едва ли не все публичные дома посетили. При одном только виде, как мадемуазель снимает свои розовые трусики… Эх, да чего там говорить! – Он сокрушённо махнул рукой и снова принялся жевать, шумно чавкая.

– Было дело, – охотно подтвердил Вернер, человек невзрачного вида, но с замашками кровавого палача. Он сидел, вытянув ноги, склонившись над котелком, и тоже орудовал ложкой торопливо, глотал кашу, почти не прожёвывая. – Мне до сих пор одна мамзель пишет. Приглашает в отпуске снова посетить её бордель… Ну, теперь-то, конечно, не сам бордель, – поправился он, – а домой к себе приглашает. Я ведь ей тогда золотой кулон подарил. Помните, когда мы колонну евреев сопровождали в концлагерь? Тогда я и разжился золотишком. Без хвальбы скажу, граммов триста я тогда набрал.

– А я своей Гильде изменять ни с кем не собираюсь, – твёрдо произнёс Эверт Готтфрид. – Ни с француженкой, ни с самой москвичкой, когда захватим Москву. Пускай она будет на вид хоть какая расчудесная! Всё равно лучше и прекраснее моей Гильды девушки на свете нет.

Неловко избоченив голову, Клос Штикельмайер с откровенным любопытством поглядел на парня, не скрывая на губах иезуитской усмешки, поинтересовался:

– Эверт, честно признайся, ты спал с ней? Ну, или хотя бы за грудь держал?

От беспардонного вопроса старшего и разбитного товарища, который уже успел отличиться и в борделе с проститутками, и в грабеже гражданских еврейских лиц, у парня на щеках выступил густой румянец.

– Успеется ещё, – неуверенно ответил он, и тотчас в смущении отвернулся лицом к пышущему жаром огню, чтобы никто не заметил, как он покраснел. – Вся жизнь впереди.

– Держу пари, без ордена она ему ни за что не даст! – язвительно заметил Берхард, чтобы позлить молодого приятеля, который, судя по его поведению, очень стесняется подобного разговора. – Вот орден получит, и сразу в отпуск. Тогда между ними всё и произойдёт.

– Чего к парню пристали? Всё бы вам, дуракам, зубоскалить! – осадил не в меру разошедшихся приятелей Арнольд. – Не слушай их, Эверт. Пустые люди, чего с них взять. А я вот соскучился по своей жене. Напишу-ка я ей письмо, пока у нас имеется достаточно свободного времени.

Арнольд аккуратно отложил в сторонку котелок, вынул из ранца блокнот, авторучку. Удобно расположившись на животе около огня, чтобы свет от него падал на листок в косую линейку, опираясь на локти, он принялся не спеша писать, шевеля губами, шёпотом проговаривая шедшие из самого сердца слова:

– Здравствуй, моя дорогая, незабвенная жёнушка Гертруда. Я очень скучаю по тебе и по нашим деткам. Сейчас мы находимся на границе. Советские люди – это необразованные варвары… Один пограничник, обманутый идеологией жидов-большевиков, уже две недели в одиночку сражается с нами. Никак он не может понять своим скудным умишком, что доблестная немецкая армия скоро возьмёт Москву, и тогда Советскому Союзу наступит капут… Любимая Гертруда, я уже присматриваю в этой обширной стране участок самой плодородной земли, обещанный нашим фюрером каждому немецкому солдату после нашей победы над Советами. Мы будем жить на новом месте всем нашим дружным семейством, счастливо, в любви и согласии. На этом своё письмо заканчиваю. Ещё хотелось бы тебе сказать о том, чтобы ты не волновалась, так как я помню, что ты писала в предыдущем письме. Как только мы пойдём победным маршем по территории России, так я тебе сразу вышлю русские трофеи, которые мне удастся раздобыть… Передавай горячие приветы моей кузине, а также передай, что я о ней тоже не забываю и при первой же возможности отправлю из России ей подарок. До свидания, дорогая и горячо мною любимая жёнушка Гертруда.

Васёк тем моментом прятался неподалёку в кустах, то и дело сглатывал набегавшую слюну, глядя, с каким весельем немецкие солдаты поедают свой ужин. У него самого уже