Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

который день во рту не было и маковой росинки. В животе от голода громко урчало, и он сильно переживал, что немцы могут услышать. «А то чего ж, – с холодным бешенством думал пограничник, катая по-над скулами тугие желваки, – расположились на нашей территории, как у себя дома. Ишь ты, сволочи, чему-то радуются, никак не могут нарадоваться, Москву упоминали. Не иначе как их войска продвигаются вглубь страны. Ну, ничего скоро вы у меня кровью умоетесь, гады», – мстительно щурил он глаза, до синевы в затёкшей руке сжимая сапёрную лопатку.

* * *

Рядом громко выщелкнул соловей, и Гельмут Гофман проснулся. Походная его спальня представляла собой пирамиду, составленную из нескольких скреплённых между собой солдатских плащ-палаток, с надетой на остриё облезлой каской. Снаружи белел рассвет. Лейтенант выбрался из палатки.

С веток боярышника обильно стекала роса; под её крупными каплями вздрагивали широкие листья лопухов, клонились к земле отягощённые влагой редкие островки высоких трав, не успевшие пострадать от подошв армейских тяжёлых сапог.

Зябко поводя плечами, Гельмут Гофман через поляну торопливо направился в сторону холма, на ходу поправляя поясной ремень, одёргивая полы мятого мундира. Среди спавших вповалку солдат устало прохаживался часовой, зевая до хруста в челюстях. Лейтенант хмуро кивнул на его приветствие.

Ещё издали он с раздражённым изумлением отметил, что злосчастный пограничный столб стоит на прежнем месте как ни в чём не бывало. Ярость мигом выдавила на его лице бордовые пятна, непроизвольно запрыгал тяжёлый подбородок, на скулах вспухли желваки, а лоб под фуражкой принял мучнисто-белый цвет, резко контрастируя с чёрным блестящим козырьком. Гельмут Гофман прибавил шаг, вполголоса матерясь на чём свет стоит; в офицерском его лексиконе присутствовали и шлюхи, и скоты, и курвы и даже, очевидно, куриные яйца, которые он обещал оторвать этим свиньям.

Завернув за кусты, лейтенант вообще оторопел настолько, что стал как вкопанный, немо разевая рот, мигом потеряв дар речи: солдаты безмятежно спали, пригревшись возле затухающего костра. Розовые угли, слегка прихваченные серым пеплом, вспыхивали в золе, словно огненные глаза дьявола. В бешенстве раздувая ноздри, Гельмут Гофман лихорадочным жестом схватился за кобуру. Но в эту минуту он был раздражён так сильно, что никак не мог расстегнуть дрожащей рукой клапан. Уже подойдя ближе, он наконец справился. Резко выхватив «вальтер» из кобуры, лейтенант, возбуждённо трясясь от накрывшего его гнева, громко заорал, грозно размахивая пистолетом:

– Вста-а-ать! Скоты-и!

Но намаявшиеся за ночь солдаты как лежали, так и продолжали лежать; никто из них даже и головы не оторвал от земли: настолько, видно, был у них сладок заревой сон. Тогда Гельмут Гофман со злобой пнул носком офицерского сапога Арнольда, лежавшего к нему ближе всех, перевёртывая его на спину.

– Сволочь, даже письмо не успел в конверт заклеить! – начал он с ходу распекать солдата и замолчал, с ужасом увидев, что горло у того перерезано штык-ножом: синяя трахея была страшно рассечена наискось, выказывая наружу розовые хрящи, густая чёрная кровь запеклась на груди. Лейтенант резко обернулся к Эверту, также лежавшему ничком. Быстро подошёл и перевернул его дрожащей рукой на спину. Выпуклый лоб молодого солдата был разворочен, очевидно, мощным ударом сапёрной лопатки; торчали острые осколки белой кости раздробленного носа. Гельмут Гофман метнулся к другим солдатам, с жадностью разглядывая уже остывшие трупы с перерезанными шеями, с закатанными под лоб уже начавшими стекленеть тусклыми глазами. Испуганно икнув, лейтенант поспешно выпрямился, рассеянно шаря взглядом по крошечному пятачку поляны, где нашли свою смерть немецкие солдаты.

И только тут он отчётливо разглядел в примятой густой траве огромную лужу крови, уже подёрнутую густой морщинистой плёнкой. И сразу же в нос ему ударил тошнотворный острый запах крови. Гельмут Гофман побледнел, как меловые отроги холма, непроизвольно попятился назад, затем круто развернулся на одних каблуках и проворно побежал к поляне, где находились живые солдаты. Запнувшись сапогом за упругие стебли синего цветущего вьюнка, он упал на колени, выронил из руки «вальтер». Машинально проползя несколько метров на четвереньках, лейтенант опомнился, поспешно поднялся, вернулся за пистолетом и тотчас выстрелил в воздух.

– Рота-а-а, подьё-о-ом! – заорал он заполошным голосом с такой силой, что вмиг сорвал слабое горло, перейдя на сдавленный хрип, как будто ему накинули на шею и стали затягивать тугую петлю. – Хр-хр…

Глава 8

Озеро Голубое располагалось в лесной глуши в пяти километрах от границы. Вода здесь действительно имела насыщенный голубой цвет, если смотреть на озеро со стороны, и это при том, что на самом деле она была прозрачной до нежнейшего хрусталя: кажется, тронь – и она зазвенит тонко и переливчато. Голубую чашу воды с одной стороны окаймлял высокий крутой берег, заросший ракитами и непроходимыми вьющимися колючими растениями, а с другой – нагромождение огромных валунов. В прохладной тени ракит медленно плавали крупные рыбины; сквозь прозрачную толщу воды хорошо были видны широкие спины с зеленоватыми плавниками. Чуть далее, где заканчивалась тень, вся поверхность округлого озера переливалась на солнце ярчайшим серебром, да так, что больно было глядеть глазам на такую красоту.

Недалеко от того берега, где между высокой каменной стеной и тихой кромкой воды проходила узкая полоска жёлтого песка, плавал человек. Он стремительно рассекал серебристую водную гладь, умело загребал руками, как заправский пловец, с шумом отфыркивался. Прошло несколько минут, и человек, всласть накупавшись, выбрался на берег. Это был Васёк Гвоздев.

Отсвечивая белыми ягодицами, стыдливо прикрывая своё «хозяйство» тёмной от загара ладонью, он неторопливой трусцой побежал к валунам. На горячей их поверхности сушилась его военная форма. Первое, что сделал пограничник, когда прибыл на затерянное в дебрях лесное озеро, – это целых два часа тщательно отстирывал от крови и прочно въевшейся за две недели грязи свою одежду, рьяно натирал речным песком.

Неловко прыгая на одной ноге, Васёк надел кальсоны на влажное тело, потом присел на корточки, взял в руки немецкий ранец, который догадался ночью прихватить с собой. Откинув клапан, обшитый рыжей телячьей шкурой, принялся не спеша с откровенным любопытством извлекать из него разные предметы, дивясь про себя необычному их виду. Вначале вынул серую коробку с оранжевым ободком, на которой был изображён лик какого-то древнего воина с греческим профилем. Судя по фото вверху, в коробке лежала заграничная бритва, затем на глаза ему попалось крошечное квадратное зеркальце, пена для бритья, два флакона с приятно пахнущим одеколоном и упаковка каких-то резиновых изделий. Они были очень похожи на детские шары, из которых выпустили воздух.

Василий долго их рассматривал, вертел в руках так и этак, не понимая