Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

без того потное его лицо заметно разрумянилось. Но и столь вызывающего поступка показалось рослому фашисту мало, и он громко крикнул что-то обидное на своём языке, обращаясь к Василию, пренебрежительно указал в его сторону пальцем.

«Он, гад, меня даже за человека не считает», – мелькнула у Василия обидная до слёз мысль. От злости и ненависти к этому фрицу у него моментально перехватило дыхание, в секунду захлестнуло удушьем горло, и он враждебно прошипел:

– Это мы ещё посмотрим, кто кого.

Не сводя потемневших, настороженных глаз с немца, дыша сипло и отрывисто, Гвоздев с раздувающимися от гнева ноздрями, на подрагивающих ногах двинулся навстречу рослой фигуре. Когда между противником оставалось шагов двадцать, фашист, находясь в пехотной цепи, вместе со всеми тоже перешёл на бег. Расстояние между ними с удивительной скоростью сокращалось. Васёк уже мог легко разглядеть его мясистый подбородок, дрожавшие полные щёки и даже висевшую на кончике облупленного носа сопливую каплю. У немца, распаренного бегом и жарой, к смуглому от загара лбу прилипли жиденькие светлые волосёнки. Фашист с каждым шагом увеличивался в габаритах и скоро уже чуть ли не нависал над мелкорослым, щуплым пограничником. Васёк в упор, не мигая, с какой-то отчаянной решимостью, совсем без страха смотрел на его багровое толстощёкое лицо, на то, как у него вращались в орбитах выпуклые глаза и шевелились слюняво отвисшие губы. Фашист, очевидно, кричал что-то неприличное, но что именно, Гвоздев разобрать не мог, как ни напрягался.

«Я же ведь ихнего языка не знаю, – внезапно пришла откуда-то из глубины сознания мысль, и Васька изнутри охватил истеричный смех, который наружу вырвался ужасного вида гримасой на прокопчённом, с грязными дорожками пота лице. – Идиот!»

В самый последний момент нервы у фашиста сдали, он вскинул автомат и качнулся в левую сторону, чтобы уйти с линии поражения штыком. Но выстрелить он так и не успел: Гвоздев стремительно ухватил винтовку за ствол и со всей мощи, на какую был способен, сбоку ударил его в челюсть прикладом. Васёк и сам потом не мог себе объяснить, что с ним в тот миг произошло, что его подвигло на столь глупый поступок. Всё произошло неосознанно, как в тумане. Но как бы там ни было, приём удался, и немец, не ожидавший такого поворота, вскрикнув, безвольным кулем свалился в траву. Тогда Гвоздев снова перехватил винтовку и двумя руками, по-дурному хакнув, на всю длину вонзил острое жало штыка в его пухлую грудь. Васёк кончиками пальцев ощутил предсмертную дрожь рослого немца, мельком взглянул на то, как судорожно дёргаются толстые ноги, обутые в подкованные сапоги; но даже самой малости жалости к этому завоевателю у него в душе не возникло. «Первый», – как о чём-то постороннем, словно о неодушевлённом предмете, подумал Васёк об убитом им в первом рукопашном сражении немецком солдате.

Он оторвал холодный взгляд от остывающего трупа, взглянул на поляну. Рукопашная схватка была в самом разгаре: рядовой Блудов безостановочно бил сапёрной лопаткой лежавшего на земле немца, в горячке перерубал тому шею, а через минуту и сам, подпрыгнув, упал, сражённый пулей пробегавшего мимо фельдфебеля; пал, истекая кровью, под ударом вражеского кинжала рядовой Ерохин; сцепившись, не на живот, а насмерть, дрались Алесь Лукашенко и какой-то дюже изворотливый фашист. Заметив, что Алесь ослабевает, Васёк стремительно пересёк поляну и сзади воткнул штык в спину его противника. Не успел развернуться, а к нему уже подскочил другой немец, длинный, как каланча, с вытянутым, серым от страха лицом, посреди которого торчал «шнобель». С ним Гвоздев справился без особого труда, машинально отметив про себя: «Третий».

Вскоре сражение распалось на десятки рукопашных схваток, и в голове у Василия всё перемешалось. Он только помнит, да и то, как в густом тумане, что куда-то всё время бежал, кричал что-то несусветное, крыл кого-то отборным матом, что в мирное время для него было несвойственно; а потеряв в пылу боя свою винтовку, со злостью разрывал скрюченными пальцами деревянных, как будто не своих, рук чей-то рот, растягивал резиновоподатливые обслюнявленные губы до тех пор, пока они не рвались, кровеня горячим и без того окровавленные руки и лицо. А ещё он запомнил то чувство, которое испытал, когда выдавил какому-то визжащему фашисту глаза, потому что его тёплые глазные яблоки на ощупь были похожи на два жидких недоваренных куриных яйца, такие же склизкие и противные; а ещё этот надолго оставшийся во рту пряный привкус человеческого мяса, когда Васёк, не раздумывая, откусил другому немцу ухо, в мгновение ока перегрыз твёрдый хрящ.

Единственное, что до пронзительности ясно запечатлелось у него в памяти, была геройская смерть начальника заставы лейтенанта Тюрякина. Она произошла на глазах Василия. В ту минуту разгоряченный сражением Гвоздев как раз куда-то бежал, подхватив на бегу с земли кем-то выроненную сапёрную лопатку, и случайно заметил краем глаза раненого унтер-офицера. Тот стоял на четвереньках и безостановочно мотал низко опущенной головой со свалявшимися от обильной крови волосами. Затем он с трудом поднялся, упираясь, словно немощный старик, в землю, в руках он держал «вальтер». Качаясь из стороны в сторону, унтер-офицер прицелился в Тюрякина, который в это время душил у себя подмышками двух немецких солдат. Они дёргались и напрасно пытались глотнуть свежего спасительного воздуха, лица у них уже густо посинели и теперь надувались с пугающей быстротой.

– Товарищ лейтенант! – срывая голос, предупреждающе заорал Васёк, переживая за ценную жизнь своего командира, висевшую сейчас на волоске. – Немецкий офицер! Слева-а-а!

С округлившимися от ужаса глазами Гвоздев увидел, как унтер-офицер, опережая, торопливо несколько раз выстрел. Одна из пуль попала точно в голову Тюрякину, он крупно вздрогнул, немного постоял, покачиваясь, и упал на спину, безвольно раскинув руки. Вывалившиеся из его ослабевших рук фашисты, тоже попадали на землю и остались лежать без движения.

– Гад! – сам не свой заорал Васёк и, метнувшись к немецкому офицеру, одним махом срезал ему верх макушки острым ребром лопатки, а потом подскочил к лейтенанту. Став на колени, он порывисто приподнял голову Тюрякина, со страхом заглянул в его лицо. Определить, что он мёртвый, труда не составило. Васёк бережно прикрыл уже помутневшие глаза лейтенанта веками.

И тут у парня не выдержало сердце, и он, задрав голову к небу, на весь лес неистово закричал, дрожа как в лихорадке:

– Ко-ман-дира-а уби-или-и! – голос его был полон тоски и отчаяния.

В этот самый момент его и ударили сзади по голове каким-то тяжёлым предметом, должно быть, прикладом винтовки «маузер» образца 1898 года, которые были на вооружении у немцев. Свет в глазах Василия померк,