Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

он безвольно уткнулся лицом в тёплые и душистые лесные травы. «Убили», – с поразительным для себя спокойствием, даже с облегчением, ощутив вдруг небывалую покорность судьбе, подумал он, прежде чем потерять сознание.

Глава 6

Должно быть, в силу юношеского максимализма, когда в глазах только что ступившего во взрослую жизнь молодого человека всё окружающее делится на белое и чёрное без малейших оттенков, Васёк был до предела уверен, что пленение боевых товарищей на его совести и нет ему оправдания как советскому пограничнику. Если бы он в тот день так глупо не подставил свою голову под вражеский удар сзади, могло бы и сражение повернуться по-другому. Ведь дрались же они на Масленицу в деревне стенка на стенку, и не всегда побеждали те, у кого было больше народу. Разум ему подсказывал, что там они дрались понарошку, до первой крови, а тут было всё по-настоящему, и по-другому сражение завершиться никак не могло, потому что фашистов было бессчётное количество; но сердце упорно не хотело соглашаться с такими простыми доводами. Всё же рукопашная схватка могло закончиться в их пользу. Нет, не оправдал он надежд своих товарищей, которые сражались до последнего, до тех пор, пока одни из них не погибли, а другие в тяжёлом из-за ранений состоянии не угодили в плен. Не мог Васёк смириться с этим, совесть не позволяла.

Может, в нём жила мальчишеская обида за бездарно проигранную битву, а может, поселившаяся в груди непреходящая боль за то, что встретиться им теперь после армии никогда не придётся, как они мечтали во время совместной недолгой службы. Больно и горько было осознавать Василию, что он продолжает жить, а ребята погибли навсегда. Начавшаяся война изменила всё бесповоротно.

Вот тогда-то, лёжа на минном поле, где рядом валялась оторванная взрывом собачья голова с безобразно оскаленной окровавленной пастью, к Василию и пришло понимание того, что он теперь один в ответе за свой участок границы. А может даже, и за всю границу отряда, протяжённостью сто восемьдесят километров. Не напрасно же сложили свои головы его друзья-пограничники.

Не сказать чтобы Васёк как-то по особенному чувствовал границу, но, во всяком случае, по-своему. Для него Государственная граница СССР была тем водоразделом, по которому проходила главная черта, разделяющая хорошее и плохое, доброе и злое. Впереди пограничника были враги, толстомордые буржуины, которые только и мечтали о том, как бы им попить народной кровушки. Позади же, просторно раскинулась социалистическая Родина, где добропорядочные граждане Страны Советов каждодневно трудятся не покладая рук на благо своей отчизны. И он здесь часовой, наподобие ангела-хранителя, оберегающего покой своей страны. В эту минуту Василию, притом что он был комсомольцем, нисколечко не было стыдно за такое сравнение, потому что это было правдой. Он был ответственен за судьбу Родины, явственно чувствовал её дыхание за своей спиной. А раз Родина доверила ему беречь границу, охранять её мирную жизнь, он ни за что не предаст это доверие.

Ещё в тот день, когда он в первый раз вошёл в Ленинскую комнату и увидел на стене плакат: «Враг не пройдёт! Граница на замке», Васёк машинально подумал: «А ключ в кармане». А раз теперь ключ у него в кармане, то он просто обязан защищать святые рубежи Советского Союза столько времени, сколько потребуется до прихода Красной Армии. А то, что она придёт, он ни на йоту не сомневался.

Васёк поклялся самой страшной тайной, какая была на свете, что в одиночку будет охранять свой участок границы, и пока он будет жив, будет стоять и разделительный пограничный столб. А это значит, что застава живёт и сломить её вероломным фашистам ни за что не удастся. Рассчитывать теперь приходилось только на свои силы.

* * *

Волк опалил пограничника враждебным взглядом. И всё-таки что-то было в исхудавшем, осунувшемся лице Василия, в его ввалившихся, сухих, но пронзительных глазах, во всём его облике такое, что матёрый волчище, этот кровожадный, свирепый зверь вдруг, поджав хвост, медленно отступил, пятясь задом к кустам, потом огрызнулся и торопливо скрылся в лесу.

Облегчённо переведя дыхание, парень обессиленно выронил сапёрную лопатку из руки. Пальцы его мелко дрожали, как у столетнего дряхлого старика.

Глава 7

Подгоняемые вышним ветром, по небу в величественном безмолвии плыли дымчато-серые облака, подсвеченные по краям, спрятанным за ними лунным светлым ликом. Когда нескончаемая цепочка облаков вдруг обрывалась, в разрывах виднелась густая лазурь небесного свода. Изредка, стремительно прочертив наискось тёмный купол, падала яркая звезда и тотчас гасла где-то высоко над лесом, не успев достичь земли.

На пологом склоне холма, возле зарослей кустов боярышника, у костра сидели пятеро немецких солдат. Им только что принесли дневной паёк, и они, удобно расположившись вокруг огня, ужинали. Розовые блики играли на их сосредоточенных от еды лицах. В ночной тишине слышалось торопливое скребыхание алюминиевых ложек о котелки, сопение и смачное чавканье едоков. А ещё было слышно, как в лесу разорялись соловьи, высвистывали замысловатые коленца, да с вершины холма доносилась монотонная скрипучая песнь луговых сверчков. Нет-нет, да и тянуло со стороны леса освежающим холодком, слабый ветер приносил оттуда душистые запахи фиалок и земляники.

Немецкие войска ушли далеко на восток. Тишина. О том, что идёт война, напоминали только глубокие воронки от снарядов и мин, смазанные сгустившимися лиловыми сумерками, да одиноко валявшийся на вершине холма пограничный столб. Когда огонь костра разгорался особенно сильно, было видно, как мерцала розовым живым глазом медная табличка советского герба. Ещё днём герб был с безжалостным усердием разрублен пополам острым ребром сапёрной лопатки. Под одобрительный хохот сослуживцев это сделал девятнадцатилетний Эверт Готтфрид. Он был самым молодым среди своих четверых товарищей, с кем ему сегодня выпало несчастье охранять грёбаный пограничный столб, вместо того чтобы лечь спать. Их командир лейтенант Гельмут Гофман, напуганный грозными обещаниями бригадефюрера СС Клауса Кляйна быть расстрелянным, приказал всю ночь, не смыкая глаз, бдительно следить за тем, чтобы неизвестный никому таинственный советский пограничник снова не вкопал на прежнее место этот треклятый пограничный столб.

– Тот, кто его задержит, может рассчитывать на боевой орден, – твёрдо заверил лейтенант, сверля колючими глазами стоявших перед ним навытяжку солдат, как бы не совсем доверяя им в выполнении столь ответственного задания, нервно подрагивая щекой от волнения. – Германия превыше всего. Хайль Гитлер!

…Эверт Готтфрид тщательно облизал ложку, с протяжным вздохом уронил руки на колени. Щуря голубые глаза, подрагивая длинными ресницами от напряжения что-либо разглядеть, с задумчивым видом