Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

Поражённый Васёк на секунду оторопел, а потом следом за хлынувшей в отверстие водой, подгоняемый упругой струёй, извиваясь большим червяком, пополз к выходу, суматошно работая локтями. Ему казалось, что он движется проворно; на самом же деле, обессиленный от голода и долгого пребывания в тесном заключении, он еле полз, продвигаясь, сантиметр за сантиметром. Над ним опасно шевелились валуны, вниз сыпался песок и мелкие отколовшиеся при ударе камешки. С трудом протиснувшись в узкую щель наполовину, с жадностью глотнув вольного, напитанного дождём и свежестью воздуха, Васёк поднапрягся и из последних сил совершил спасительный рывок. Только он оказался на свободе, как тяжёлый валун обвалился, намертво придавив носок правого сапога. Парню повезло во второй раз: кирзачи были ему великоваты, и пострадал только большой палец на ноге. С трудом освободив ногу от сапога, он трясущимися руками размотал мокрую портянку, чувствуя острую боль. Подушечка пальца прямо на глазах опухала, прибавляя в размерах, а ноготь наливался нездоровым сливовым цветом. Но это была такая мелочь по сравнению с тем, что он успел претерпеть, что на такую ерунду не стоило и обращать внимания.

Грозовые тучи свалили за лес, и дождь постепенно прекратился, как будто окончательно иссякла вода, только изредка с деревьев падали за шиворот холодные живительные капли. От озера тянуло пресной сыростью. Огромная выпуклая радуга, насыщенная сочными цветными красками, одним концом упиралась в воду, другой её край невидимо рассыпался где-то над лесом, над мокрыми кронами деревьев.

Васёк с усталым облегчением привалился спиной к влажной поверхности камня. Удобно вытянув пострадавшую ногу, вдруг нервно засмеялся, вздрагивая худенькими костлявыми плечами. Он смеялся, а из глаз у него катились слёзы. Разве это не счастье: уже расставаясь с жизнью, внезапно вновь её обрести? «Ничего, – думал Васёк, по-мальчишечьи слизывая кончиком языка чуть солоноватые слёзы и нисколечко их не стыдясь, – мы ещё поживём. Мы ещё доставим вам хлопоты. Как советский пограничник это я вам гарантирую».

Глава 9

Васёк шёл по лесу, заметно подволакивая ногу, старательно опираясь на сухую палку, подобранную по дороге. Иногда оступался в невидимые в траве ямки, и тогда острая боль в пострадавшей ноге мгновенно пронзала его исхудавшее тело. Болезненно морща осунувшееся лицо, которое за время нахождения в западне приобрело какой-то неживой серый цвет, парень судорожно передёргивал костлявыми плечами и невольно замирал на месте, пережидая физические страдания. Как только боль немного утихала, Васёк немедля пускался снова в путь. Он торопился до вечера добраться до границы, чтобы успеть под покровом короткой летней ночи установить советский пограничный столб.

«Радуются теперь сволочи, – с неприязнью думал он о фашистах, с невероятным упорством продираясь к границе сквозь непроходимые глухие дебри, где росли лишь несъедобные чёрные поганки да изредка попадались на тонких искривлённых ножках мухоморы с яркими красными шляпками. – Небось уже похоронили меня? Только хрен вы угадали, Васька Гвоздева за рупь двадцать не возьмёшь. Охренеете, когда завтра поутру снова увидите столб на прежнем месте. Не на того напали… гады».

Время от времени он останавливался, настороженно прислушивался. Но вокруг всё так же беззаботно и разноголосо пели многочисленные птицы, умиротворённо шуршали на ветру листья деревьев, выказывая свою серебристую изнанку. В одном месте парень разглядел среди ветвей могучего дуба огромного филина. Хищная птица сидела на суку возле самого ствола, почти сливаясь с его серой корой, поминутно моргала круглыми, как блюдца, глазами. Ничего враждебного в окружающей природе не наблюдалось, и пограничник устало брёл дальше.

Пройдя не менее трети пути, Василий присел на обросший сизым мхом валун передохнуть. Как только он опустился на его шершавую поверхность, так сразу же пострадавшая нога дала о себе знать ноющей болью. Гвоздев осторожно размотал потную портянку, с тревогой взглянул на распухший до невероятных размеров большой палец. Потрогав фиолетового цвета фалангу с почерневшим выпуклым ногтем и не ощутив такой сильной нестерпимой боли, которая была изначально, парень с видимым облегчением выдохнул. «Главное, перелома нет, а остальное – дело наживное», – подумал он и уже без помощи рук с трудом пошевелил большим пальцем. «До свадьбы заживёт», – решил Василий и стал тщательно наматывать портянку, стараясь затянуть потуже, чтобы было дальше удобнее шагать.

В этот момент неподалёку раздался подозрительный шорох. Кто-то явно направлялся в его сторону и, по всему видно, не с добрыми намерениями: пройдёт немного, остановится, как бы прислушиваясь, и опять начинает не спеша двигаться. Васёк беспорядочно, кое-как, на скорую руку замотал портянку и, откинувшись назад, замер, затаив дыхание, прикрываясь развесистым кустом боярышника.

Не прошло и минуты, как высокая трава в шагах пяти от него раздвинулась, и оттуда высунулась умильная мордочка поросёнка. Он пошевелил розовым пятачком, с шумом принюхиваясь к знакомому запаху. По надорванному уху животного Васёк угадал поросёнка по кличке Диверсант. Скучая первое время по привычной деревенской жизни, до войны он сам частенько его и подкармливал, вынося ему кое-какую еду с кухни. Оттого парень и обрадовался ему, как родному.

– Диверсант, – негромко окликнул он поросёнка и стал его подзывать, чмокая губами и маня щепотью, как будто у него в руке что-то находилось. – Иди сюда, паршивец ты этакий.

Поросёнок его тоже узнал. Он с радостным повизгиванием бросился к пограничнику, уткнулся розовым пятачком ему в ноги и принялся дружески повиливать закрученным в пружину тонким хвостиком.

– Диверса-а-ант, Диверса-а-антик, – с доброжелательной напевностью бормотал Васёк, с чувством почёсывая поросёнка за ухом, ощущая под рукой тепло его молодого ворсистого туловища. А тот доверительно хрюкал, млел от прикосновений парня, мигал от удовольствия живыми пуговками своих весёлых глазок, опушённых реденькими белёсыми ресницами. – Диверса-а-антушка-а-а…

И вдруг в какую-то секунду обветренные, с белыми заедями в уголках, губы Васька жёстко собрались в куриную гузку, а в глубине тёмных зрачков вспыхнуло одновременно отчуждение и раскаяние. Он судорожно сглотнул острым, пупырчатым, как у ощипанной курицы, кадыком и его рука потянулась к голенищу сапога, за которым находился немецкий штык-нож. Гвоздеву никогда не приходилось до этого резать свиней, но он видел, как это делал на колхозной бойне юркий мужичонка по кличке Лагун-Баш.

Васёк быстро повалил поросёнка, задрал ему переднюю ногу и стремительно нанёс удар ножом в то место, где у животного находилось сердце. Диверсант, не ожидавший от него такого предательства, завизжал на весь лес страшным, диким голосом, в котором слышались боль и отчаяние. И даже хотел было вырваться, но Гвоздев с необычайной ловкостью грудью навалился на животное, прижимая его к земле своим бараньим весом. Поросёнок