Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

спрессованной ржаной соломой, две девочки лет трёх-четырёх в замызганных платьицах неопределённого цвета играли в куклы, сидя на расстеленной, блестевшей от технического масла ватной телогрейке. Ещё недавно эта телогрейка, очевидно, принадлежала её хозяину, числившемуся в колхозе трактористом. Неподалёку паслась коза, привязанная верёвкой за рога к вбитому в землю деревянному колу. А ещё во дворе находилась женщина, пёстро и безвкусно одетая в длинную коричневую юбку и, несмотря на лето и нестерпимую жару, в тёплую зелёную кофту. Но при этом она была босая, с жилистыми, загорелыми ногами, с тёмными от постоянного соприкосновения с землёй пятками, обтянутыми грубой полопавшейся кожей. Лицо её до подбородка было укутано несвежего вида платком, некогда светлым, а теперь основательно выгоревшим на солнце до ржавого цвета. Вот так сходу определить возраст этой бабы не представлялось возможным.

Увидев вышедших из дома немецких офицеров, женщина быстро отложила закопчённую чугунную сковороду, которую яростно чистила кирпичом. Подхватив под мышки девочек, поспешно унесла их в тёмное, пропахшее пылью и нежилым нутро сарая. Выйдя же наружу, плотно притворила за собой дверь и прислонилась к ней спиной, выжидательно замерев.

– Эй, тётка, – окликнул её на плохом русском Ральф Вагнер и немедленно распорядился: – Приберись в горница… Schnell, schnell! – На изумлённый же взгляд Гельмута Гофмана не без самодовольства заявил: – Специально перед войной учил их язык, чтобы можно было этим скотом управлять.

Натянуто улыбнувшись, женщина подобострастно поклонилась и, вытирая руки о передник, не поднимая глаз, заторопилась в дом. С тех пор как её с детьми выгнали из собственной хаты и им приходилось ютиться в дровяном сарае, Серафима заходила сюда только для того, чтобы подать на стол или, вот как сейчас, убрать со стола. Ослушаться она не могла. Серафима помнит, как две недели назад молодой немец застрелил её соседа, убогого Пашку, который с рождения страдал слабоумием. Дурачок, он и есть дурачок.

В тот день безобидный Пашка, увидев перед собой живого немца, распуская по подбородку слюни, прицелился дрожащей рукой в него из палки и косноязычно произнёс, едва ворочая непослушным языком: «Бах!» Немец остолбенело посмотрел на него, потом ухмыльнулся и выстрелил уже в Пашку по-настоящему, прямо в сердце. Тот так и упал, как подкошенный, на просёлочную дорогу. Но умер бедный парень не сразу: мучительно долго он выгибался в пояснице, от бессилия скрёб ногтями землю, судорожно сучил босыми грязными ногами, поднимая дорожную пыль, как будто хотел убежать от смерти. Мимо проходили немцы и, глядя на мучения Пашки, громко смеялись. А потом Пашка вдруг успокоился, перевернулся на спину и, вытянув ноги, затих, глядя в голубое небо осмысленным взором, какого у него не было при жизни. Как же голосила по сыну его мать – тётка Марфа. Не приведи, Господи, такое никому! Поэтому и приходится нынче Серафиме мириться с немецкими порядками.

Но была и ещё одна причина, главная: пока у неё на постое находился большой немецкий чин, ей разрешили держать в хозяйстве козу. Очень сей господин уважал парное козье молоко, следил, вражина, за своим здоровьем. Перепадало молоко и детишкам Серафимы. Можно сказать, оно являлось для них основным источником еды. Если сама она могла как-то обходиться, довольствуясь чем придётся, то Маньку с Полькой надо было кормить если уж не сытно, то хотя бы питательно. А что может быть питательнее жирного козьего молока? Вот и пользовалась Серафима сложившимися обстоятельствами, незаметно подворовывала молоко. Это ж надо такое придумать – воровать молоко от собственной козы! Только знала она точно, что фашист не пощадит ни её, ни малолетних Маньку с Полькой, если случайно прознает о том, чем она скрытно занимается. Не было никаких сомнений у Серафимы и на счёт будущего своей козы: как только главный немец покинет её хату, так солдаты сразу же зарежут козу и мигом её сожрут. Управы нет на этих антихристов!

Прибывший на мотоцикле с посыльным Христиан Хольмстон как раз и застал тот самый момент, когда женщина стояла с опущенной головой, покорно выслушивая распоряжения господина Ральфа Вагнера. При виде этой картины у молодого унтер-офицера тотчас перед глазами возникла другая картина, которую без волнения в груди и без глухой злобы на большевиков он не мог вспоминать. В тот день был большой религиозный праздник; его отец шёл по двору, великодушно раздавая крестьянам из кармана какую-то мелочь, а они в ответ с почтением целовали своему благодетелю руки. «Ничего, – злорадно подумал Христиан Хольмстон, провожая глазами согбенную спину женщины, – скоро настанет такой день, когда уже у меня мои крестьяне будут безропотно и униженно лобызать руки. Жаль, что отец не дожил до этого светлого дня». От перспектив, которые ожидали в скором времени потомка русских дворян, на лбу у Христиана Хольмстона выступил обильный пот. Дрожащей от волнения рукой он вынул из кармана галифе надушенный одеколоном платок и, сняв фуражку, промокнул лоб, распаренное от жары полное лицо.

Скользнув исподлобья настороженным взглядом по круглой отвратительной физиономии вновь прибывшего офицера, под узким хрящеватым носом которого безобразно топорщилась тонкая полоска тёмных усиков, Серафима, внутренне содрогаясь оттого, что усики выглядели, как у самого Гитлера, чей портрет она видела в газете «Правда», торопливо скрылась в доме.

– Хольмстон, – окликнул с крыльца задумавшегося унтер-офицера Ральф Вагнер, – с вами всё в порядке?

– Jawohl, Herr Oberleutnant! – гаркнул Христиан Хольмстон, невольно подобравшись. Вышколенно щёлкнув каблуками начищенных до блеска сапог, он широким шагом направился навстречу спускавшемуся по скрипучему порогу оберст-лейтенанту в сопровождении незнакомого ему офицера.

– Унтер-офицер Христиан Хольмстон, – представил его Ральф Вагнер своему спутнику.

* * *

Летние сумерки медленно опускались на землю. Вначале лиловая мгла заполняла тенистые места возле разросшихся кустов боярышника и калины, неглубокие впадины, пропахшие порохом конусообразные воронки от снарядов, а потом уж растекалась на окружающую холмистую местность, окутывала её, словно огромным мутным саваном.

Солдаты из роты Гельмута Гофмана, маявшиеся здесь без дела уже второй месяц, ждали обозного с суточным пайком. В тёплом воздухе слышались голоса, взрывы смеха, неосторожное бряцанье оружием, кое-где особо нетерпеливые уже разводили костры. Колеблющиеся розовые их огоньки были похожи на светившихся живых светлячков.

Не успели сумерки пасть на землю окончательно, как за сиреневой рощицей, где проходила просёлочная дорога, раздался топот сдвоенных лошадиных копыт. Появление крытой брезентом пароконной повозки солдаты встретили одобрительным гулом. Наскоро разобрав причитающиеся им пайки, солдаты в приподнятом настроении направились на свои места в предвкушении скорого ужина, но тут внезапно в той стороне снова раздался шум, но теперь автомобильного мотора. Не прошло и минуты, как из-за рощицы выехала бронемашина на