Одиночка - Михаил Анатольевич Гришин

грудь тот опрокинулся на спину, задрав ноги, обутые в сапоги. Всего лишь на секунду Гвоздев отвлёкся на него, как второй из нападавших с такой силой хлобыстнул его прикладом в лицо, что из глаз брызнули искры. У пограничника хрустнули кости носа, из ноздрей тотчас хлынула кровь; свет в его глазах померк, ноги подкосились, и обмякшее тело безвольным кулем повалилось в траву.

Солдаты принялись зверски избивать советского пограничника окованными сапогами, стараясь причинить ему как можно больше страданий и невыносимой боли. Это были двое снайперов из взвода унтер-ефрейтора Отто Рихтера, Август Беккер, наиболее пострадавший от рук пограничника, и Генрих Шульц.

В то время когда Гвоздев в прицел внимательно разглядывал в оконный проём оберст-лейтенанта Ральфа Вагнера, Август Беккер вышел на улицу помочиться. С улыбкой прислушиваясь к взволнованным голосам приятелей в доме, где располагался их взвод, он, мерцая в темноте наглыми глазами с присущим ему отсутствием совести, специально облил упругой струёй цветущий куст алых, как кровь, пышных роз. Сделав своё дело, Август уже возвращался в дом, застёгивая на ходу ширинку. Он почти дошёл до сенцев, как вдруг увидел блеснувший в лунном неживом свете блик от линзы прицела. Беккер был опытным снайпером и с начала войны уже имел на прикладе и на ложе более трёхсот зарубок, поэтому у него не возникло ни капли сомнения, что он мог ошибиться. Парни из его взвода в эту минуту находилась на месте, и он был полностью уверен, что этим снайпером был только враг. Тут он вспомнил о неуловимом советском пограничнике, которого вот уже больше двух месяцев никак не могут поймать доблестные пехотинцы, к которым он как элита вермахта относился со жгучим презрением.

Загоревшись желанием отличиться перед начальством, тем более что за поимку неуловимого пограничника была обещана награда – орден и отпуск на родину, – Август Беккер быстро сориентировался в сложившейся обстановке. Побоявшись, что в одиночку он не справится со столь отчаянным по характеру пограничником, к тому же, наверное, комсомольцем, он позвал с собой на всякий случай приятеля – Генриха Шульца. Тот тоже слыл в полку опытным снайпером и имел на своём счету пару сотен уничтоженных солдат противника.

Глава 20

Васёк, худой, небритый, с воспалёнными глазами, чуть покачиваясь на неустойчивых ногах, стоял перед оберст-лейтенантом Ральфом Вагнером. С его разбитого лица на пол стекала кровь. Прикрытые козырьком фуражки глаза равнодушно глядели на некрашеные, но чисто выскобленные доски, отмечая накопившуюся возле ног небольшую лужицу крови и скомканную дорожку, предупредительно кем-то наспех собранную ударом носком сапога. Поднять слипшиеся от крови веки не хватало сил. Время от времени парень хлюпал сломанным носом, тяжело поднимал руку и вытирал рукавом гимнастёрки кровь над верхней губой. В его по-мальчишески простом жесте ничего геройского не было; не было, собственно, и в его невзрачной худощавой фигуре.

Не от этого ли несоответствия образа пограничника и его дел, которые он успел совершить на территории, теперь уже принадлежавшей Третьему рейху, стоявший напротив господин Вагнер пренебрежительно выпячивал нижнюю губу, бесстыдно выказывая на обозрение собравшихся офицеров розовый ободок мокрого от слюны мяса, а в его маслянистых от выпитого на радостях шнапса глазах сквозило откровенное разочарование. Оберст-лейтенант вынул из кармана галифе белый платок, развернул его и положил на свою ладонь. Брезгливо морщась, с отвращением насильно приподнял подбородок Гвоздеву. В упор глядя в его заплывшие, цвета спелой сливы вокруг глазниц, напитанные кровью щёлочки глаз, резко спросил, донельзя коверкая русские слова:

– Камсмал?

Васёк молчал, незряча глядя на него осоловелым мутным взглядом. Раздражаясь, оберст-лейтенант несколько раз нервно дёрнул рукой настолько сильно, что у пограничника звучно клацнули зубы.

– Камсмал… говарь!

– Не… Не понимаю, – качнул головой пограничник.

Тогда господин Вагнер, болезненно тыча в его грудь указательным пальцем с аккуратно подстриженным выпуклым ногтем без единого заусенца, медленно, по слогам, повторил:

– Кам-са-моль?

– Комсомолец, – откуда-то изнутри пограничника вышел натужный, хриплый голос, слабая улыбка тронула разбитые губы Васька. – Не успел вступить в коммунистическую партию… А надо было… Затянул я с этим, а теперь жалею…

Левая щека Ральфа Вагнера заметно стала дёргаться: первый признак начала его сумасшествия, когда им безраздельно овладевает припадок ярости. Роняя с губ тёплую слюну, выкрикнул:

– Гадёньшь, ты убить мой зольдат! Ты не героя! Ты негодяя! Трусь… который избегать… честный бой! Мы будем тебя вешать! – Он с видимым удовольствием показал, как это будет происходить на самом деле, жестом руки обмотал вокруг своей дряблой шеи невидимую верёвку и потянул вверх, затягивая петлю. – И… капут! Нет советски зольдат!

Последнюю фразу оберст-лейтенант произнёс резко, как будто выплюнул. И вперился в Васька хищным взглядом стервятника, с ехидной ухмылкой наблюдая, какое впечатление его слова оказали на пограничника.

– А я думал, что за стол меня посадите… угостите, – чуть помолчав, как видно ища достойный ответ, сказал Гвоздев и под оживлённые смешки стоявших вокруг него офицеров, указал глазами на стол. – А вы тут все… скряги и… сволочи вы! – закончил он сурово. Правая коленка у него подогнулась, и тело Васька наклонилось в сторону, но он быстро выправился, приняв прежнее положение, чтобы не уронить достоинство советского человека в глазах этих нелюдей, лютых врагов его Отечества. – Да! Сволочи и негодяи, каких свет не видывал. Я ненавижу и презираю вас. Всё равно победа будет за нами. Напрасно вы надеетесь на своего Гитлера. Когда мы захватим Берлин, ему только и останется, что застрелиться. Если… если он, конечно, не захочет кататься по миру в железной клетке, как зверь, на потеху всем народам.

У Василия дрогнули набухшие кровью веки и медленно опустились, прикрыв глаза, наполненные страданием и безнадёгой, словно он исчерпал остатки своих сил.

Ральф Вагнер оглянулся на офицеров, как бы приглашая их вместе посмеяться над вздорной глупостью пограничника. Потом, резко выбросив руку, подло ударил Гвоздева кулаком в солнечное сплетение. У парня перехватило дыхание: и без того трудный и сиплый вздох застрял в горле, как будто навсегда. Васёк схватился за грудь, закачался (оберст-лейтенант тотчас отдёрнул свою руку, державшую пограничника за подбородок) и от невыносимой боли согнулся в пояснице.

Некоторое время оберст-лейтенант с отвращением смотрел на жалко согбенную подростково тщедушную фигуру, затем, дрожа презренной улыбкой, внезапно схватил окровавленным платком за ножку тяжёлый табурет, размахнулся и с утробным рыком опустил его на голову пограничника.

Как подкошенный, Гвоздев рухнул в лужу собственной крови; уже в бессознательном состоянии непроизвольно подтянул острые колени к своей груди, став до боли похожим на человеческий эмбрион.

– Убрать это дерьмо, – распорядился господин Ральф