Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

– А то как же! Эмир, говорят, войско собрал да двинул его на Ташкент. Вот в какое дьявольское пекло вас ехать угораздило. Но что поделаешь, вы человек подневольный, – комендант оглядел собеседника и, несмотря на поношенную штатскую одежду, намётанным глазом определил в нём человека, не чуждого военному делу. – Сами-то не желаете послужить государю и Отечеству? Добрым офицерам у нас всегда местечко найдётся. Ежели проявите себя – чин получите, а там, глядишь, и смягчат приговор. Домой отпустят.

Комендант глядел на Крашевского из-под бровей, будто оценивая, но при этом чувствовался в его взгляде намёк на отеческую заботу. Именно потому, что не ожидал от него ничего худого, Ян ответил прямолинейно:

– Служить государю-захватчику для польского шляхтича всё равно что преподнести дьяволу душу на блюдце. Уж простите мою откровенность, пан комендант, но я предпочту побираться возле басурманских святынь вместе со здешними курильщиками гашиша, чем надеть мундир…

– Не наговорите лишнего! – жёстко прервал комендант, хотя в глазах его по-прежнему, помимо твёрдости, читалось участие. – Не вам судить о мундире русского офицера. Вы – мой гость, а потому прошу вас отведать здешних сладостей. Это жаренное по степному рецепту тесто – баурсаки. Ночевать оставайтесь у меня. Как видите, я проживаю один, вы меня не стесните… А наутро извольте убираться вон.

Крашевский даже удивился. Он не ожидал от коменданта захолустной крепостцы, явного неудачника, который ещё утром с жадностью изучал оренбургские газеты полугодичной давности будто Святое Писание, – такого благородства. Откуда ему было знать, что сидевшему перед ним офицеру доводилось участвовать в делах, о которых он мог читывать разве что в рыцарских романах, и бывать в настолько блистательном обществе, что взревновала бы вся польская магнатерия[7].

Больше десяти лет назад в Крыму этот потрёпанный на вид человек вместе с несколькими солдатами сдерживал натиск целого полка французского генерала Пелисье, пока не кончился боеприпас. Они готовы были броситься в штыки и умереть на развалинах изуродованной башни Малахова кургана, но тяжёлая контузия повлекла за собой неизбежный, но престижный плен. Севастополь пал, Пелисье был произведён в маршалы и наделён титулом герцога Малаховского, а пленному русскому подпоручику, которого генерал поставил в пример своим людям, был пожалован орден Почётного Легиона. Но и этот заслуженный венец не стал апогеем его истории в плену. Русский офицер отказался от ордена, пожалованного самим императором Наполеоном, чем и обрёк себя на немилость до возвращения домой, в Россию.

Шляхтичу осталось испить чашу унижения до дна, оставшись в доме коменданта и не перекинувшись с ним более ни словом. Он отведал степного лакомства, не отказался от чарки молдавской кислятины, почитавшейся здесь за деликатес, и, кивнув на прощание, отправился спать. Это были тяжёлые часы для вспыльчивого и прямодушного поляка.

Теперь так будет постоянно, с горечью думал Крашевский. Он не смел ни с кем открыто поссориться, не мог проявлять свою спесь, и даже в праве защищать свою дворянскую честь ему было отказано: его лишили права носить оружие. Всё, что он мог, – это подраться на кулаках в какой-нибудь местной харчевне, будто развязный мужик.

Он усмехнулся было такой мысли, но уже на следующей остановке, в городе Чимкенте, где его конвоир-казак год назад получил ранение в голову, был вынужден задуматься об этом всерьёз.

Ему уже осточертели однообразные азиатские виды, так что он даже не пошёл осматривать местные достопримечательности: басурманские святыни, могилы каких-то деятелей древности – и даже не посетил домик местного коменданта, где мог бы поужинать и с удобством расположиться на ночлег.

Вместо этого Крашевский решил кутнуть на постоялом дворе и даже, если получится, пропить все деньги.

Он сел за единственный столик, видно, поставленный специально для русских, заказал еду и стал ждать.

– А! – рявкнули где-то позади него.

Грохот раскатился по всей маленькой мазанке с тремя стенами и навесом из тростника. Даже дородный, с выпуклым брюхом повар весь всколыхнулся, а Крашевский – тот едва не подпрыгнул на стуле.

– А! – повторили уже менее грозно. – Из Оренбурга?

Ян понял, что обращаются к нему, и обернулся.

Перед ним стоял усатый мужчина примерно одних с ним лет, в гусарском доломане, небрежно расстёгнутом и довольно пыльном. Высокие кавалерийские сапоги были надеты поверх чёрных чакчир[8], а под рукой у хамоватого господина красовался кивер с огромной кокардой.

– Оттуда, – спокойно подтвердил поляк.

– А! – в третий раз рявкнул гусар и щелчком пальцев поторопил повара-туземца.

На дотоле нерасторопного, если не сказать ленивого сарта[9] щелчок подействовал почти магически.

– Виноградной! Честь имею, корнет… Хм… То бишь бывший корнет Александрийского гусарского полка, а ныне пехотный поручик Иван Кирсанов.

– Извольте… – Крашевский представился и указал на стульчик рядом, впрочем, запоздало.

Кирсанов сел, не дождавшись разрешения.

Повар подал наконец водку и закуски, которые корнету, а точнее поручику, приносили без предварительного заказа.

– Тёзка! Ну-с, тогда будем на «ты», – сказал поручик с обезоруживающей улыбкой. – Не возражаешь?

– Что ж, если манеры ваши допускают подобное обращение, то я буду с вами на «ты», – ответил Крашевский и улыбнулся не менее приветливо.

От Кирсанова разило так, будто он с головой окунулся в бочонок спирта, и шляхтич решил не искать с ним ссоры, ибо сегодня намеревался довести себя до ещё более скотского состояния.

– Твоё здоровье!

Крашевский налил полные стаканы, и новые знакомые выпили.

– Куда путь держишь, любезный? – спросил поляк.

– Думаю сделать остановку в Ташкенте, а потом – в войска. Слыхал новости? Говорят, эмир собрал у своего стремени несметное войско и решил снова попытать удачи. Ну даёт, не находишь, милостивый пан? И чего ему не сидится в своём гареме, а? Будь я на его месте, ей-богу, совершал бы визиты в это дивное место каждодневно. Едва ли мне было бы до войны и каких-то походов!

– Вижу, здесь все дороги ведут в Ташкент.

– А то как же! Говорят, на тысячу вёрст вокруг только там можно отыскать бутылочку шампанского. Ну как, условились, что у нас с тобой всё по-простому, без церемоний?

– Будь по-твоему, пан поручик.

– А дабы закрепить наш уговор – наливай!

И Кирсанов сам налил два полных стакана, опустошив штоф на три четверти.

– Начинай, запевай песню полковую! Наливай, выпивай чару круговую! Твоё здоровье!

Крашевский, дабы не упасть в глазах своего нового знакомца, выпил до дна. «Что за человек – чистый порох! – думал шляхтич. – Пых и взорвал всё вокруг!» Ладно, такая компания ему и требовалась, чтобы напиться до беспамятства.

После новоиспечённые приятели долго бродили по ночному городку, распевали песни, балагурили, чем немало потревожили покой местных жителей. Но им было всё равно. Крашевский выучил несколько похабных песен, наслушался историй о подвигах «чёрных гусар», как именовали себя александрийцы, и поклялся завтра же отпустить усы. Кирсанов, в свою очередь, несколько раз высказал сожаление, что не имел удовольствия