Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Наутро, помимо жуткой головной боли и сухости во рту, напоминавшей о здешних соляных степях, испещрённых трещинами, Крашевский обнаружил хозяина постоялого двора, нависшего над ним, будто кречет. Тот настырно теребил ссыльного, тараторил что-то и, похоже, ругался. Спросонья Крашевский даже не успел возмутиться таким вторжением в его комнату, а только оделся и последовал за хозяином.

Тот предъявил ему какой-то поистине невозможный счёт, где значилась сумма за ночлег в двух комнатах, обильный ужин и водку, а также за четыре пучка клевера и ведро ячменя. Повозка, на которой ехал Крашевский, была пристроена на чимкентской станции, так что он, борясь с похмельем, даже спросил себя, уж не заказывал ли он конский корм только ради пьяной потехи. Он был также наслышан о всяких хитростях, применяемых туземцами по отношению к любому человеку европейской внешности, и заподозрил хозяина в мошенничестве. Несмотря на мучительное похмелье, Ян был готов чем-нибудь размозжить обритую голову настырного сарта.

Но тут на узкой улочке показалась его повозка, знакомые лица переселенцев и казаки.

На сей раз, помимо двух конвойных, рядом с повозкой гарцевал на откормленном, мускулистом карачаевце светло-гнедой масти поручик Иван Кирсанов.

– Вы уже рассчитались с нашим добрым хозяином, мой друг? – спросил он и, не дав поляку вымолвить и слова возмущения, добавил: – Скорей же, скорей! До Ташкента добрых сто пятьдесят вёрст. Поедем вместе, пан разлюбезный!

Крашевский наконец сообразил, что поручик пировал за его счёт, а потом устроился на ночлег сам и коня своего пристроил на том же постоялом дворе. Забавно, но то, что Кирсанов поучаствовал в растрате денег, которые Ян прежде полагал растянуть на месяц, и то, как спокойно он в этом сознавался, выдавали в нём человека, не чуждого дворянскому шику.

Так началось их знакомство.

В пути Кирсанов рассказывал разные байки и весьма нелестно отзывался о боевых качествах орд азиатских владык. Впрочем, малочисленность русских войск в регионе также его смущала.

– По сию пору у нас имелся один враг – кокандский хан. Но тут и эмир Бухары вздумал рассориться с нашим бравым генералом Черняевым. Каждый из этих царьков может выставить до пятидесяти тысяч конницы.

– Вот как! – не переставал удивляться Крашевский.

Присутствие Кирсанова и его рассказы о происходящем в Азии развлекали Яна, хотя он и не всегда верил байкам бывшего гусара.

– Ещё бы! Вот тебе крест, дружище! В Ташкенте больше ста тысяч душ да гарнизон стоял тысяч в десять. А его высокоблагородие генерал Черняев сумел забрать этот город с двумя тысячами наших, да ещё двумя – киргизской союзной конницы. Каково? Русский воин привык не считать, а бить врага!

– Полно, любезный. Не верю.

– Да и Бог с тобой, милостивый пан, это и не важно. Говорят, будто подвинули нашего нового Искандера[10], – продолжал Кирсанов, имея в виду Александра Григорьевича Черняева. – Так что мы поступим в распоряжение нового генерала, прибывшего сюда за орденами, сохрани его Царица Небесная. Говорят, нижние чины и обер-офицеры здесь – люди доблестные. Куда пошлют – туда и идут, а не пошлют – так сами берут! Ха! Вот это мне по душе! Развернёмся здесь, Ян, ух развернёмся!

Накануне, когда поручик объявил себя сочувствующим национальному движению Польши, Крашевский, дабы не остаться в долгу, с пьяной головы пообещал поступить на службу в русские войска. Это были пустые слова двух гуляк, но наутро, как ни пытался Крашевский возмутиться своим же поведением или неосторожными словами попутчика, это ему не удавалось. Он был рад встретить в этой глуши человека одного с ним круга – дворянина, хоть и русского офицера.

– Скажи, а как так вышло, что тебя попёрли из гусар?

Кирсанов бросил на поляка уничтожающий взгляд, и тот не замедлил полыхнуть глазами в ответ. Но поручик удовлетворился этим немым поединком и захохотал.

– А, старая история! Засиделся, знаешь ли, в тылах! После Крымской для нас никакого дела не было, сидели куковали под Петербургом. Разве что на парады выезжали. В общем, надоела мне эта мишура, вот я и попросил великого князя о переводе…

– Очаровательно! Стало быть, ты знаком с цесаревичем? – не без издёвки спросил Крашевский.

Он был уверен, что гусар немало гордится знакомством с наследником престола, и оказался прав.

– Был вхож, как же… Да только их императорское высочество изволили на меня разгневаться, ведь я намеревался покинуть столицу и лишить их моего общества. Вот и сослали меня в самую глушь, отлучили от своих милостей. Ей-богу, не вру!

Простота и открытость Кирсанова подкупали. Одно слово – гусар. Крашевский без всякой злости тихо посмеивался над распетушившимся поручиком. А когда Ян вынул последние несколько монет, которые хозяин постоялого двора оставил ему в виде сдачи, и попросил Кирсанова на ближайшей станции отправить казака за шкаликом водки, дружба двоих спутников скрепилась ещё пуще.

Вскоре прибыли в город, который должен стать местом ссылки Крашевского и его домом на долгие годы.

Такого многолюдства Ян не припоминал даже на оренбургских ярмарках. Сарты, киргизы, таджики, персы, китайцы и, конечно, русские населяли этот дивный муравейник. Редкие монументальные здания, сплошь религиозного назначения, высотой превосходили столетние чинары; всюду раскинулись плодовые сады, слышалось журчание арыков, доставлявших воду в это зелёное великолепие. В переулках местные подростки нещадно лупили мятежных ишаков, а посреди улицы почтенный сарт в шёлковом халате пытался словом урезонить своего верблюда, загородившего проезд веренице повозок.

За обломками старой крепостной стены стучали топоры, слышалась русская брань – в слободке строили казармы. Несколько солдат в белых полотняных косоворотках несли в ту сторону свежеобтёсанный деревянный крест высотой с двухэтажный дом.

Крашевский соскочил с повозки и, даже не подумав попрощаться ни с кем из крестьян-попутчиков, в обществе которых он провёл почти целый месяц, пошёл за конвойным казаком в штаб.

– Кто таков? – спросил его фельдфебель с испитым лицом.

Вокруг царила неразбериха. В дом то и дело вбегали нижние чины, кричали, хватали что-то и выбегали вон. А фельдфебель, хоть взгляд его неспокойно прыгал по сторонам, сидел на стульчике перед регистраторским столом расслабленно, как будто только что, опохмеляясь, опрокинул в себя шкалик.

– Дворянин Каменец-Подольской губернии Ян Крашевский. Ссыльный, – ответил поляк.

Унтер-офицер заинтересовался. После короткого усилия взгляд его сосредоточился в одном направлении. Он оглядел пришельца, как бы оценивая, что за птица перед ним.

– Ссыльный? За какие ж такие грехи вас сослали в наш райский уголок?

Теперь Ян оглядел фельдфебеля с интересом. Он стоял перед столиком и смотрел на унтер-офицера сверху вниз. Посреди царящей суматохи только они двое сохраняли спокойствие. Крашевский решил ответить.

– Что ж, любезный, если это вас интересует – извольте. Сослан я за посильное участие в освободительном движении Речи