Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Ни гонор, с каким поляк произнёс эти слова, ни его гордо выпрямленная спина, ни высокомерно задранный подбородок ничего не сказали унтер-офицеру. Кроме того, Крашевский сам ещё не осознавал, как мало он теперь походит на утончённого бледнокожего аристократа, которым привык быть.

– Тю! – произнёс фельдфебель. Но тут же поинтересовался искренне: – И как, освободили?

Рука поляка привычно потянулась к поясу, где давно не было оружия. Марать же руки о какого-то мужика, пусть и унтер-офицера российской армии, стало бы для пана ещё бо́льшим бесславием, чем промолчать. Ценой больших усилий он подавил желание обрушить стол на голову фельдфебеля, при этом с горечью отметив, что дух его стал привыкать к подобным унижениям.

– Боюсь, приятель, если бы моя славная отчизна подняла свои знамёна, ты бы сейчас не так наслаждался жизнью.

– Хм, и то верно, – спокойно согласился фельдфебель. – Туточки потеплее будет, нежели в твоём Подольске.

Крашевскому оставалось только похвалить себя за сдержанность, ибо он вдруг осознал, что перед ним сидит чистой воды идиот.

– Так вот, любезный, для начала укажи-ка мне, где найти начальника населения. Мне нужно квартироваться, – сказал Крашевский.

– Его благородие Саблина? Этого никак не можно, пан… Как вас там? – тут фельдфебель расхохотался. Ему так понравилась случайная рифма, что он обернулся в поисках благодарной публики.

Крашевский дождался, пока этот кретин отсмеётся.

– Бумаги-то у вас имеются? – наконец вернулся к делу унтер-офицер.

– У меня имеется назначение на жительство, которое я должен показать пану Саблину. Но для начала…

– Тю! Что у вас там, в этой Речи, как бишь её… Соплитой?.. ничегошеньки не ведают? Здесь война, пан как вас там! Войска наши убыли воевать эмира, и, упаси Господь, говорят, их там изрядно потрепали. Сарты разносят слух, будто бы и вовсе разбили наши войска… Вот его благородие Саблин и убыл в разъезд по окрестностям, дабы толки сии развеять. Посему вам лучше поискать нашего батюшку – отца Андрея.

– Кого? Попа? – удивился Крашевский. – Но позвольте… Зачем мне поп?

– Как же, свечку поставите. Помянете души христианские.

Крашевский усмехнулся, показав стройный ряд крупных зубов. Он смотрел на унтер-офицера, округлив глаза, и диву давался.

– Пресвятая Богородица! Скажи-ка мне, любезный, где тут можно выгодно купить осла? Гляжу, в вашем краю этих животных так ценят, что даже берут на службу в штаб.

– Как? Где осёл? – фельдфебель оглянулся по сторонам, но вскоре понял, что над ним насмехаются. – Что? Меня – ослом?! Да я тебя!.. – он упёрся руками в стол и начал медленно подниматься, глядя со злостью в сине-фиолетовые глаза обидчика.

Впрочем, завершив этот манёвр, он обнаружил, что, даже встав во весь рост, достаёт поляку разве что до подбородка. Следующее обстоятельство и вовсе умерило его пыл. Крашевский, вроде как по-дружески, опустил ему на плечо ладонь, и это скорее походило на лёгкий удар пернача[11].

– Тише, любезный, – поляк по-прежнему улыбался, но во взгляде его было что-то, от чего фельдфебелю сделалось не по себе. – Мне тебя раздавить – что соплю размазать.

Пальцы сжались на плече унтер-офицера, и тот снова опустился на стул.

– Я ведь вам добра желал, ваше благородие… – засопел он. – Чего ж вы накинулись-то коршуном? Небось, подумали, что я веру вашу не уважил – к православному попу направил? Так ведь ксендза-то у нас нет больше. Был, да помер от кишечной колики сразу после Страстной недели. А к нашему отцу Андрею здесь каждый ходит – кто за советом, кто за благословением…

– Что ж, любезный, из уважения к твоей важной службе я тебя оставляю с Богом. Вижу, пока армия ваша воевать ушла, ты в тылу себя не жалеешь.

Яну с трудом верилось, что шайка какого-то восточного царька могла одолеть русские войска, недавно успешно громившие ополчение, возглавленное польской шляхтой. Тем более что за последние три недели он наслушался самых невероятных историй о подвигах русского воинства, о том, как сотня одолевала тысячи, как русские с наскоку брали неприступные крепости и рассеивали по степям целые орды неприятеля. Подтверждением таким рассказам был этот огромный город, сравнимый по населению с его милой Варшавой.

И всё же Крашевский – который хотя и не служил, но был, как все шляхтичи, обучен азам военного дела, сабельной рубке и конной выездке – не до конца верил россказням о геройстве и удали русских, в том числе и потому, что только от них самих об этом и слышал.

Оставив фельдфебеля с угрюмыми мыслями и больным плечом, Ян вышел на узкую улочку, на которой располагался штаб. Это здание, как и многие другие здесь, состояло из кусков глины и навоза, хаотично налепленных на снопы тростника. Крыша была камышовая, и поляк удивился, как весь город не объяло пожаром, когда его штурмовали солдаты Черняева, ведь одной искры хватило бы, чтобы эта и сотни других крыш, высушенные солнцем, полыхнули одновременно.

«А где, чёрт его дери, этот шут Кирсанов?» – успел подумать Крашевский, и тут его очи приковало к себе дивное видение.

В гомонящей и орущей толпе темнокожих туземцев, между кучками разных оборванцев, наперебой стремящихся надуть легковерного прохожего, среди назойливых возгласов: «Аман, рус, аман!», «Рус, бакшиш бер!» и прочей азиатской дикости плыла по воздуху она.

В простом белом сарафане, украшенном воздушными кружевами, под почти прозрачным зонтиком, которым она пыталась укрыться от яркого солнечного света, но едва ли ей это удавалось. Крашевский ясно видел, как светились её белые очертания среди окружающего жёлтого, грязного марева, как волнами океана плескалась синева её глаз. Он услышал, как весёлым тоненьким колокольчиком прозвенел её смех – и как гулко застучало его собственное сердце. Базарные толпы расступались перед ней, как перед королевой, но гибкие ручки, облачённые выше локтя в ажурные перчатки, протягивались то в одну, то в другую сторону, и нищие, похожие на тёмные размытые пятна, робко подходили и подставляли ладони для подаяний.

Как пёс, от жары занырнувший в глубокую лужу, Крашевский сладостно смежил веки и взъерошил патлатую голову. А когда он снова открыл глаза, то понял, что Мадонна ему не привиделась.

За красавицей шлейфом тянулись самые разные люди. Рядом с ней бежали несколько мальчишек, по виду киргизят, которые несли какие-то сумки и свёртки, а дальше гуртом шли, судя по всему, сарты с тяжёлыми разноцветными чалмами на головах и в неизменных полосатых халатах, по которым можно было узнать, кто они и откуда. Крашевский успел отметить, что ташкентцы, да и вообще оседлый городской люд повсюду в этих землях отдаёт предпочтение именно такому одеянию. Кирсанов как-то рассказывал, что русские офицеры, вернувшиеся из Туркестанского края, даже в шутку называли войска неприятеля «халатниками» – настолько распространённым был этот наряд среди ополченцев азиатских ханств.

– Это просители, – подсказал голос сбоку.

Он принадлежал человеку, тоже одетому в один халат