Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

поверх другого. Нижний, запахнутый на животе, был из шёлка, а верхний, парадный, – из благородного тёмно-зелёного кашемира, но не в полоску, как у здешних жителей, а с вышитым золотистым узором. Невысокая голубая чалма говорила о принадлежности к купеческому сословию, но Крашевский, оглядывая случайного собеседника, ещё этого не знал. Человек явно был богат, от него пахло благовониями. И хотя он был моложе поляка, но благодаря недлинной аккуратной бороде, окрашенной в иссиня-чёрный цвет, ровному медному цвету лица и чёрным, подведённым сурьмою бровям, проступало в нём что-то сродни благородству.На лице горит созвездье у красавицы моей,Иль то сблизился Юпитер с Солнцем                                       в пламени лучей?

Крашевский понял, что стоящий рядом с ним достойный сарт так же, как и он, любовался дивным видением и без всякой претензии, вполне по-рыцарски, восхвалял её красоту.

– Очаровательно, – ответил поляк.

– Он посвятил стихам всю радость жизни. Это Навои[12], – ответил сарт.

«Значит, и среди туземцев есть образованные люди, не чуждые искусству!» – подумал гордый поляк.

Мужчины, убедившись, что достойны общества друг друга и оба являются лишь восхищёнными наблюдателями, вновь направили взоры на девушку, столь ярко выделявшуюся в шумной толпе базара.

Один из торговых рядов как раз примыкал концом к той улочке, на которой располагался штаб русского гарнизона, возле которого стояли Крашевский и сарт. Перед штабом сидели на корточках лицом к лицу двое солдат, по всему видно, охранявших его. Ружья они уложили между ногами поперёк прохода, как бы закрывая его, и, попыхивая трубками, что-то бурно обсуждали.

А красавица приближалась, вероятно, решив дойти до конца торгового ряда, чтобы не обидеть ни одного из лавочников. Это был посудный ряд. Торговцы, всегда крикливые и назойливые, выскакивали из-за прилавков и, развесив прямо на себе самые пёстрые и яркие товары, демонстрировали их покупательнице.

Барышня протягивала ручку, оглаживала фарфор пиал, со знанием дела тёрла металл чайных ложек и иногда грозила пальчиком завышавшему цену продавцу. Видно было, что её все тут знают, ибо на таких лавочников тут же набрасывались окружающие, и тем приходилось подобострастно молить о прощении.

Казалось, все вокруг её любят, завсегдатаи базара толпились вокруг неё и давали непрошеные советы насчёт добротности товара, предлагали свои услуги переводчиков, а один ташкентец даже приволок откуда-то опахало и размахивал им возле красавицы. Сопровождавшие её мальчишки-носильщики взяли на себя обязанности телохранителей и отгоняли от неё нищих, детей-зазывал, работавших в лавках своих отцов, и, возможно, мелких воришек. Тому из лавочников, кому удавалось продать прелестнице хоть какую-то мелочь, предстояло весь вечер пребывать в центре внимания и по многу раз пересказывать в чайхане, как он достойно вёл торг и как дивная пери благосклонно с ним говорила.

Наконец она дошла до конца ряда и остановилась у последней лавки. Крашевский мог слышать трель её голоса, и ощущение блаженства овладело им совершенно.

– Помилуйте, сударь! Разве это соусница? Ведь это чашка для варенья, – прощебетала красавица, надув губки.

Тут же раздался хор голосов, будто полководец бросил боевой клич, и ему вторили взбудораженные войска. На лавочника набросились с упрёками:

– Эй, Азиз, проклятый уйгур! Зачем ты обманываешь благородную Лейли́?

– Возвращайся в свой Кашгар и дурачь тамошних язычников! А здесь, в славном Ташкенте, мы тебе этого не позволим!

– О перл моей души, оставь этого проходимца! Пусть Аллах покарает его за мелочность. Направь свои хрустальные стопы в мою лавку. У меня есть соусница, которой позавидуют при дворе самого великого ак патши![13] – начал зазывать другой продавец, и все вокруг, тут же забыв про несчастного уйгура Азиза, набросились с руганью уже на него.

Среди этого разноязыкого гвалта слышались сартские наречия, китайский гомон, певучая арабская речь, отрывистые сочные киргизские ругательства. И было удивительно, как все друг друга понимали, ибо за выкриком следовал выкрик, за мягким словом – поток ещё более ласковых излияний, а она, будто райская гурия, правила в этом диком водовороте голосов.

– Оставьте, господин Махмуд-бек, этот милый торговец не хотел меня обмануть, – бросила девушка какому-то боевитому мужчине, затем обернулась к другому: – Арслан-мирза, буду вам признательна, если вы пришлёте свои чайники ко мне домой. Мы с тётушкой осмотрим их и решим… Ой, миленький! – она погладила по голове мальчика лет семи и, сунув мелкую монетку в его ручонку, сказала: – Пойди купи себе булочку и передай от меня привет пловчи[14] Пир-Мухаммеду.

К своим двадцати пяти годам Крашевский побывал во многих странах просвещённой Европы, водил дружбу с высокомерными купцами Британии, правившей морями, знался с утончёнными французскими дворянами, с прогрессивными германскими промышленниками и как-то раз даже был принят – в свите Юзефа Высоцкого[15] – при дворе итальянского короля. Он был не из робких юнцов, красневших при появлении девиц и пылавших от мимолётного прикосновения губами к дамской ручке. Но теперь он растерялся, уши его горели, спина предательски зачесалась в недоступном месте. Ноги подкашивались от усталости, многодневный путь в грязной неудобной повозке вдруг сказался на всех членах. Словом, Ян чувствовал, что выглядит как совершенный дурак.

Он оглядел свои жалкие, пропитанный пылью штаны, сюртук, прожжённый многочисленными искрами от полевых костерков, свою измятую, нелепую шляпу, укрывавшую его от степного солнца. Лучики морщин у внешних уголков глаз, дотоле придававшие ему вид человека зрелого и бывалого, теперь смотрелись как следы лишений и немолодого возраста. Крашевский поморщился и словно каким-то шестым чувством ощутил пустоту в карманах: понял, что нет у него с собой визитной карточки, чтобы, как полагается в приличном обществе, отправить её барышне с просьбой быть принятым, и никогда больше этих карточек у него не будет. Он с горечью понял, что недостоин даже стоять рядом с этой юной дамой, так как от него разит мужичьём, и разве что отсутствие чалмы на голове отличает его от десятков толкущихся вокруг дервишей и нищих, и потому он не посмеет подойти и представиться ей.

Вместе с этими неприятными ощущениями вдруг проснулся голод, напоминая об отсутствии не только визитной карточки, но и денег, что ещё сильнее уязвило шляхетскую гордость. Но раньше, чем горестный вздох успел перейти в стон отчаяния, в душе шляхтича, словно спичка, пыхнула спасительная мысль, вновь пробудившая неукротимую польскую гордыню: «Да чтоб этого проклятого Кирсанова поджарили в адовом котле! Я пропил с ним последние двадцать рублей, а мог бы купить себе фрак или, на худой конец, приличный халат в полоску, как у этих вездесущих сартов!»

Злость, как известно, является мощным мотивом и быстро придаёт решимости к действию. А Ян успел люто возненавидеть своего приятеля и свалить на него все свои беды, мигом избавившись от гнетущего стыда. И это тут же придало ему сил, а главное