Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

– Пресвятая Богородица! Чо вуольно шляхчие, то ние тобье смродзие![16] – воскликнул он и мысленно обругал себя за то, что стал считать какие-то жалкие рубли. – Кто эта Венера?

Поляк не ждал ответа, совершенно позабыв о сарте, который стоял рядом с ним и вдруг ответил:

– О! Эта прекрасная пери – племянница начальника населения Саблина. Госпожа Лиза.

Крашевский будто впервые увидел своего vis-a-vis, оглядел его, как опытный лошадник оценивает покупного коня, задрал нос и отвернулся, как будто удивлённый, что этот туземец – между прочим, выглядевший гораздо лучше его самого, – умеет говорить.

Поляк по-прежнему сомневался, имеет ли он право подойти к прекрасной барышне и занять её время. Он остро сожалел, что она не нуждается в его рыцарских услугах, поскольку помощников вокруг неё и так было в достатке.

Лиза дошла до конца торгового ряда, и процессия, следовавшая за ней, остановилась.

– Благодарю вас, господа, мы теперь как-нибудь сами, – сказала она и, поскольку шумный люд, стремившийся услужить ей, всё не расходился, добавила: – Нам теперь нужно успеть в караван-сарай Мата-базара. Господин Мехран обещал привезти индийский кашмир…

Впрочем, сказано это было скорее не для спутников, а для самой себя. Тем не менее большинство торговцев посудного ряда, казалось, потеряли к Лизе интерес как к покупательнице и только провожали её восторженными мужскими взглядами, что ревнивый поляк сразу счёл за непристойность.

Лиза прижала подушечку указательного пальца к губам, сдвинутые бровки выдавали задумчивость. Вероятно, она вспомнила ещё о каких-то тканях, украшениях, сладостях, румянах или белилах, коврах или кожах, которые в избытке продавались в той части дахи Кукча[17], где располагался базар с указанным караван-сараем.

Внезапно сарт, стоявший подле Крашевского, сплюнул на землю и изрыгнул какое-то ругательство. Поляк понял это, поглядев на искажённое гневом лицо мужчины, дотоле отражавшее лишь благородное достоинство.

– Этот свинорылый перс Мехран, видно, решил украсть у меня всех покупателей! О Аллах!

Крашевский пожал плечами и отвернулся.

Между тем Лиза распрощалась со своей свитой и осталась только при двух мальчишках, которые несли её покупки. Ещё один, третий, ростом едва достигавший пояса девушки, степенно подошёл к Лизе и с глубоким поклоном указал на своего ишачка, которого вёл в поводу. Одет малыш был ровно как взрослые местные мужчины и тем отличался от двух других киргизят-носильщиков. Полосатый халатик укрывал его грудь, обритую голову венчала тюбетейка, а довольно толстая палка заменяла ему камчу[18]. Судя по всему, мальчуган предлагал Лизе услуги перевозчика и ничуть не смущался присутствием носильщиков, у которых намеревался перехватить работёнку.

Киргизята глядели на конкурента по-волчьи, но девушка успокоила их: она вынула из крошечной сумочки здоровенную конфету и угостила ею перевозчика. Прижав распростёртую пятерню к груди поистине величавым жестом, сартёнок слегка кивнул головой и удалился не то в поисках нанимателей, не то чтобы похвастаться заработком перед голопузыми приятелями-неудачниками, которые кучками жались у стен домов, бездельничая или с визгом кидая асыки[19].

Лиза же, в обществе двух мальчишек, отправилась дальше, и Крашевский, как заворожённый, последовал за ней по другой стороне улицы.

Шляхтич не переставал удивляться, как смело русская девушка одна расхаживает по городу, населённому, казалось бы, одними мужчинами, да к тому же иноверцами. Редко попадавшиеся женщины, которых поляк мог узнать разве что по плавной походке да бабьим смешкам из-под волосяных сеток, прятавших лица, были закутаны в тёмно-синие паранджи до земли, их волосы, заплетённые то в две, то в пять кос, – сверху покрыты платками-урамалами, а позади обязательно следовала бочкообразная старуха, тоже горделиво закрывавшая лицо от бесстыдных мужских взглядов, которые мерещились ей одной.

Русская же красавица шла открыто, гордая и великолепная, приковывая к себе все взгляды и ничуть не смущаясь.

Крашевскому становилось не по себе. Ведь одно дело – гулять без сопровождения мужчин на базаре возле русского штаба, но совсем другое – углубляться в этот странный город, полный запахов жаренного на углях мяса, специй и масел, чудны́х звуков вроде песен дервиша, привлекавшего прохожих историями о стародавних героях, мелодичных стихов Корана, которые на каждом углу декламировали юродивые и нищие, или ритмичного стучания ладоней музыкантов по маленьким бубнам-дойрам.

Мысли об опасностях, грозящих прелестной даме, раззадоривали поляка, как запах свежей травки – молодого жеребчика. В уме Ян отчаянно искал повод подойти к красавице, представиться и в ответ увидеть приветливую улыбку, ради которой он уже готов был на всё. Он жаждал любого происшествия, которое позволило бы ему предложить Лизе свои услуги…

И тут, как будто Господь услышал чаяния поляка, началась какая-то суматоха. Издалека послышались отрывистые крики, и все обернулись в сторону крепостной стены, разрушенной в нескольких местах войсками генерала Черняева. Оттуда послышалась гулкие барабанные удары. Где-то тревожно взвыли трубы.

Крашевский с растущим ужасом припомнил слова фельдфебеля, и его обуяла тревога. Ведь, судя по тому, что он слышал, передовые отряды многотысячного войска бухарского эмира после разгрома русского войска вполне могли двинуться сюда для занятия Ташкента… Много чего может произойти на войне. Ян вдруг осознал, насколько ничтожен сейчас здешний русский гарнизон в пару сотен раненых, больных и увечных солдат и казаков, насколько лживыми могли быть россказни офицеров об их славных победах.

Кто-то завизжал. В одной из лавок что-то грохнуло и, будто запустив цепную реакцию, раздался лязг металла, колокольный удар медного таза, упавшего на пол или на голову какого-то лавочника.

– Аллах, Аллах!.. – слышалось издалека.

Сердце Крашевского колотилось почти в такт бою далёкого барабана, знаменовавшего что-то страшное, а в руках не было ни сабли, ни пистолета, ни даже плети.

Обезумевшие туземцы разбегались в разные стороны и вопили что-то нечленораздельное.

В конце улочки показались несколько всадников, впереди которых шёл вооружённый воин с саблей наголо. Это ему принадлежал мощный голос, воинственно взывавший к прохожим. Блеск кольчуги, длинное ружье за спиной и султан из конского волоса на шлеме сразу отличали этого воина от мирных горожан, большинство которых, едва завидев его, старались убраться подальше.

Однако некоторые следовали за ним и, словно эхо, вторили его словам. За всадниками образовалась толпа человек в тридцать, словно они только и ждали повода нарушить мирное течение жизни. Среди них шагал потный гологрудый барабанщик и шли ещё несколько человек, попеременно трубивших в рога, выдувая из них дьявольские, устрашающие стоны.

Неподалёку от Крашевского упал камень. За ним последовали другие, довольно увесистые, которые падали в опасной близости от людей и животных.

Сердце поляка дрогнуло, когда он увидел Лизу, испуганно прижавшуюся к стене дома на обочине. Возле девушки остались только двое мальчишек-киргизов, самоотверженно державших покупки. Они жались к её юбке, а она инстинктивно пыталась их закрыть собою. Тут к ним подбежал тот самый сарт, что недавно стоял рядом с Крашевским