Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

посоха, какой представлялся Кирсанову, кулак отца Андрея сжимал оштыкованное ружье. Батюшка был одет был в потёртые чембары из козлиной шкуры и тёмный выцветший китель.

Рядом с ним стоял каптенармус.

– Содрогнитесь, беззаботные! Ужаснитесь, беспечные! Сбросьте одежды, обнажитесь и препояшьте чресла! – прогремел голос. – Ты чего разлёгся?

Солдаты встали за спиной у священника, как будто обрели наконец заступника от поручика-чужака.

– А! – воскликнул Кирсанов. – Батюшка!

Он довольно ловко вскочил на ноги, чем привёл обиженных им солдатиков в трепет. Карачаевец Кирсанова, последовав примеру хозяина, встрепенулся, поднял морду и устремил взгляд на священника, как бы ожидая от него приветствия.

– Хмельной али хворый? – снова прогремел пришедший.

Кирсанов разгладил усы.

– Пожалуй, толику во хмелю, батюшка, – признался он, поскольку выбор ему предоставили невеликий.

– Собирайся.

– Чего? – удивился Кирсанов.

– Тот скудоумен, кто идёт по пути празднолюбцев. Отчего солдат пустыми заботами отвлекаешь? – вступился священник за своих молодцов.

И хотя он свёл на переносице прущие в разные стороны брови, взгляд его был добродушным.

– Да какие заботы, батюшка! Вот, отобедали мы с солдатами. Правду я говорю или лгу, а, Макарка?

Емельян потупил взор и отступил. Солдаты, конечно, не посмели жаловаться на тиранию пришлого поручика. Да и священник не стал ругать офицера при солдатах, ограничившись увещеванием. Он отправил молодцов отдыхать, а сам, сложив руки за спиной, важно прошествовал вперёд, в сторону недостроенного храма. Большая сила чувствовалась в этом батюшке, и Кирсанов интуитивно покорился ей и последовал за ним.

– Не говори ничего, всё ведаю. Григорий Данилович сказывал.

Кирсанов понял, что представляться нет нужды: каптенармус обо всём доложил.

– Пороху, стало быть, не нюхал? Людишек в бой не водил? – спросил батюшка.

– Верно говорите, батюшка. Из Петербурга я…

– Вышибли тебя, стало быть. И поделом! За пьянство али за похабство?

Движения и слова священника были отрывистыми, как будто он спешил, но при этом, как добросовестный пастырь, не мог удержаться от наставлений.

– Пьянствовал, батюшка… – Кирсанов почесал макушку. На сей раз невеликий выбор, который предоставил ему священник, был на руку, поскольку грехов поручик за собой помнил гораздо больше. И он добавил смиренно: – И похабствовал…

– То-то, вижу, с солдатиками не ладишь. Глядят на тебя волками. А ты в гордыню впал. Ежели поставили тебя старшим на пиру, не возносись! Будь между другими как один из них, – процитировал отец Андрей и засчитал Кирсанову ещё один грех.

Бывший гусар совсем повесил голову.

– Гляди! Будешь солдат обижать – они в бою не поглядят на твои чины и титулы. В трудный час отвратят от тебя сердца свои. Такая тебе наука, сыне.

Священник улыбнулся, обнажив кривоватые зубы. Однако улыбка эта украшала полускрытое бородой лицо и придавала ему своеобразия. Отец Андрей оказался не таким старым, как представилось сначала.

Когда поручик решил, что пастырские наставления окончены, он расслабился, проникшись к отцу Андрею непонятной симпатией, какую испытывают к близкому человеку. Впрочем, мудрые слова его Кирсанов пропустил мимо ушей, посчитав их чем-то вроде обмена любезностями.

– Сказывай, как там в России-то.

– В Петербурге пасмурно… – отвечал Кирсанов.

– Не о том спрашиваю. Сам-то откуда будешь? Чай, не из Петербурга? Отчего в храм не ходишь и через таинства спасительной силы Божьей не просишь? Почему не исповедуешься? – Было ясно, что священник приступил к привычному делу.

– Тамбовский я, батюшка. А у нас в Тамбове мзда за таинства – ровно покибиточный сбор у киргизов. Нравится ли, нет – а изволь уплатить. Как говорят наши мужики, с серебришком батюшка и молиться будет истовее! Дерут с народа за требы, как паписты за индуль… ундуль… генции! Оттого давненько я душу свою присутствием Христа не заполнял, – полушутя отвечал Кирсанов давно заготовленной отговоркой.

– И промеж нашей братии чертовщины в достатке, – неожиданно согласился отец Андрей и не стал оправдывать местечковых попов. – Я потому и просился в войско. Солдатики наши люди простые, бесхитростные, и тут, на чужбине, да при ратном деле им слово Божье и утешение дюже требуются.

– Как же, наслышан о ваших трудах. Что за человек вы батюшка – святой, ей-богу! Сначала война, потом обедня, ха!

– Дурень ты, Иван! Солдатики Божье дело исполняют на царёвой службе, спаси Господи нашего государя и сохрани. Или ты думаешь, они на войне горе мыкают, а пастырь их в тылах сидит, где всё гладко да сладко? Нет, чадо. Где больше надобно им подсобить – там и я буду.

– Что-то не вяжется, батюшка. Я слыхал, будто наша армия здешние азиатские шайки чуть не палками гоняет.

– Потешаешься? – удивился священник.

– Отчасти, батюшка, отчасти. Известно, войска у басурман много, а все одно – хилые они.

– Ты это оставь, сыне! Гордыню-то свою охолони. Оно верно, вооружены басурмане как попало, да и промеж собой грызутся, аки псы. Но и наши солдатики, бывает, семилинейными ружьишками орудуют, ещё наполеоновских времён. Шагов сотни на три с точностью бьют, не боле.

– Мать честна́я… – лицо Кирсанова сделалось таким придурковатым, что позавидовал бы любой местный блаженный из тех, что промышляют попрошайничеством и потешают зевак на базарах.

Слова священника поражали.

– Тут тебе не Петербург и не марши на плацу. Добрых винтовочек у нас раз-два и обчёлся. Большая часть солдат ещё александровскими ружьями орудует. А пушчонки наши бронзовые, гладкоствольные, на деревянных лафетах – видал? Ежели на полторы версты пальнёт и в цель попадёт – и то радость. А таких, как у тебя, берданок мы здесь и не видывали вовсе.

Кирсанов, когда батюшка позвал его, нацепил на себя чуть не всё своё вооружение: перепоясался саблей, накинул на плечо американскую винтовку Бердана с откидным затвором. Такими уже вооружили гвардию, но в прочей армии они пока были редкостью, а о захудалом Туркестане и говорить не приходилось.

– Да вы, батюшка, не Пажеский ли Его Императорского Величества корпус оканчивали? – опешил поручик, не ожидавший встретить такие познания у полкового попа.

– А ты чего мыслил? Будто я тут булавой размахиваю, аки преподобный Александр Пересвет? Слушай дальше, тебе это на пользу. Оглядись вокруг – видал град сей? Тыщ сто душ – и все магометане, как один. Все новые подданные нашего батюшки царя. А русского гарнизону тут… ежели пять сотен солдатиков, гуртом с хворыми да косыми, наберётся – уже хорошо. Смекаешь? Чуть вспыхнет какое недовольство – и нас тут всех порубают, а головушки наши с утречка на пиках выставят вон там, у мечети.

– Но, отец Андрей, в пути мне встречался вполне мирный люд, – заметил Кирсанов. – На русского человека глядят с интересом, спешат к себе в юрты пригласить, товар какой продать или сменять, а бывшую ханскую власть проклинают.

– Так-то оно так, – вздохнул отец Андрей. – Об этом ещё генерал Черняев позаботился, когда тут всё обустраивал. Враждующих замирил, царёвым именем вольности подтвердил и суд вершить по местному обычаю завещал. Да ведь выжили его отсюда интриганы петербургские! А под ханом, что и говорить,